Демон. Поэмы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Другая байроновская линия в творчестве Лермонтова была связана с ироикомическими, сатирическими поэмами Байрона, совсем не похожими на его полные драматизма «восточные повести» или «Шильонского узника» с его экспрессивной исповедальностью. Ироикомическая, или бурлескная, поэма нарочито смешивала высокий слог и низкий предмет (как, например, в «Войне мышей и лягушек» или «Похищенном ведре» Алессандро Тассони) или, наоборот, высокий предмет и низкий слог (как в «Энеиде наизнанку»[8]). Комические поэмы Байрона (уже называвшиеся «Беппо» и «Дон Жуан») были тем интереснее, что иронически обыгрывали романтические жанры и штампы, позволяя уйти от той нарочитой серьезности и прямой исповедальности, которая успела утвердиться в романтической поэзии. Ироикомическая поэма могла совмещать разные авторские интонации, вводить разные голоса «героев», делать многочисленные — серьезные и не очень — отступления от основного сюжета. Таким образом, сам жанр способствовал размыканию сюжетных и стилевых границ в рамках одного текста и выводил на первый план фигуру автора, который сам выбирал стилистический регистр для того или иного героя и описания.

В русском литературном поле второй половины 1830-х годов ближайшим образцом такого использования байронической традиции были холодно принятые современниками поэмы Пушкина — «Граф Нулин» и «Домик в Коломне», а также, разумеется, роман в стихах «Евгений Онегин»7. Эта преемственность для Лермонтова была очевидна, о чем свидетельствует отрефлектированный выбор онегинской строфы для «Тамбовской казначейши»:

Пускай слыву я старовером,

Мне все равно — я даже рад:

Пишу Онегина размером;

Пою, друзья, на старый лад.

Замечательно при этом, что «онегинский размер» повлек за собой и множество реминисценций из романа в стихах и других пушкинских текстов: это и пародийное обыгрывание серьезной коллизии из финальной главы «Онегина», напоминающее о сюжете «Графа Нулина», и повторение — но без трагических последствий — любовного сюжета «Пиковой дамы». Объединяя байроновские и пушкинские реминисценции в «Тамбовской казначейше» (как и в не предназначенной для печати поэме «Сашка»), Лермонтов закреплял в литературном поле ценность этой линии пушкинского творчества и этого типа романтической поэмы, во многом опережая современных ему критиков.

Как были опубликованы поэмы Лермонтова?

Как в случае с лирикой и драматургией Лермонтова, большая часть его поэм при жизни не публиковалась: напечатаны были только четыре поэмы. Можно предполагать, что многие свои ранние тексты Лермонтов и не предназначал для печати, воспринимая их как ученические сочинения или как рабочие черновики. Но эти опыты обладали для него внутренней творческой ценностью. Свои тетради и рукописи он хранил и, согласно воспоминаниям Акима Шан-Гирея, троюродного брата и близкого друга Лермонтова, перед последним отъездом на Кавказ в апреле 1841 года, они с ним «сделали подробный пересмотр всем бумагам, выбрали несколько как напечатанных уже, так и еще не изданных и составили связку»8, чтобы сохранить неопубликованные тексты и, может быть, впоследствии что-нибудь из них напечатать.

Вскоре после смерти поэта большой массив его юношеских рукописей, содержавших в том числе тексты многочисленных ранних поэм, оказался в распоряжении Андрея Краевского — редактора журнала «Отечественные записки», издателя прижизненных книг Лермонтова и его хорошего знакомого. Именно Краевский в первой половине 1840-х годов все же опубликовал многие произведения юношеского периода и сумел провести в печать отрывки из «Демона». В течение 1841–1844 годов Краевский поместил в своем журнале несколько десятков новых текстов Лермонтова (среди которых признанные лирические шедевры, а также поэмы «Сказка для детей», «Боярин Орша», «Измаил-бей» и отрывки из «Демона»), которые составили существенную часть нового книжного издания — четырехчастных «Стихотворений М. Лермонтова» (1842–1844). Благодаря усилиям Краевского читатели, несмотря на гибель поэта, продолжали знакомиться с его сочинениями, причем в нарушенной хронологии (ранние поэмы они прочли позже зрелых), а в критике постоянно обсуждалась обоснованность и этичность решения Краевского предать печати юношеские произведения безвременно погибшего поэта.

Андрей Краевский{5}

Те же сюжеты становились предметом полемики и впоследствии, когда уже в конце 1850-х — начале 1860-х годов в печати стали появляться новые тексты из юношеских тетрадей Лермонтова: отрывки из поэм «Черкесы», «Кавказский пленник», «Корсар», «Два брата», «Джюлио», «Каллы», «Литвинка», «Аул Бастунджи». Они печатались в тех же «Отечественных записках» Краевского и затем в двухтомных «Сочинениях М. Лермонтова» (1860), подготовкой которых занимался литературный критик Степан Дудышкин. В более-менее полном виде корпус ранних поэм Лермонтова был зафиксирован в издании под редакцией Павла Висковатова (1889–1891), а отдельные находки — как рукописей, так и документов, связанных с историей текста поэм, — делались в течение всего XX века.

Из опубликованных при жизни Лермонтова поэм наиболее ранняя — «Хаджи Абрек» — появилась в 1835 году в популярном журнале «Библиотека для чтения» под полной фамилией автора (его первая подписанная публикация, правда в ином орфографическом варианте «Лермантов»), однако заметным литературным событием не стала. Иная судьба ждала вторую опубликованную Лермонтовым поэму — «Песню про… купца Калашникова», напечатанную под криптонимом «-в» в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» (1838), изданием которых занимался в тот период Краевский. Как писал об этой публикации Белинский, наряду с Краевским способствовавший утверждению литературной славы Лермонтова, «это произведение сделало известным имя автора, хотя оно явилось и без подписи этого имени»9.

Титульный лист журнала «Библиотека для чтения» с первой публикацией «Хаджи Абрека»{6}

Криптонимная публикация «Песни…» была результатом цензурных сложностей, возникших, однако, не из-за претензий к содержанию поэмы, но из-за личности ее автора. За год до того, в феврале 1837 года, имя Лермонтова стало широко известно благодаря «возмутительным» стихам на смерть Пушкина (за их сочинение и распространение Лермонтов был арестован, провел несколько дней на гауптвахте и по повелению Николая I наказан переводом из гвардии в армейский полк тем же чином). Краевский вспоминал, что придирчивый петербургский цензор Павел Гаевский «нашел совершенно невозможным делом напечатать стихотворение человека, только что сосланного на Кавказ за свой либерализм». Краевскому пришлось прибегнуть к помощи Жуковского, «который был в великом восторге от стихотворения Лермонтова, находил, что его непременно надо печатать, и дал… письмо к министру народного просвещения. Уваров нашел, что цензор был прав в своих опасениях, но разрешил печатание на своей ответственности, не позволив, однако, ставить имени Лермонтова»10. Эти мемуарные сведения Краевского подтверждаются цензурными документами, в свое время опубликованными Николаем Здобновым11: из них следует, что поэма не была одобрена ни самим цензором, ни петербургским цензурным комитетом, но была дозволена лишь «по разрешению… господина министра народного просвещения».

Цензурные злоключения «Песни», по всей видимости, повлияли и на издательскую судьбу другой поэмы Лермонтова, увидевшей свет в том же 1838 году, — «Тамбовской казначейши». Она была напечатана в журнале «Современник», который после смерти Пушкина выпускали его друзья — Жуковский, Вяземский, Плетнёв, Одоевский — при участии Краевского. Рукопись поэмы Лермонтов, уже вернувшийся с Кавказа в Петербург (по дороге в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, квартировавший в Новгороде), отдал Жуковскому, который, по словам Лермонтова в письме к Марии Лопухиной, поэму одобрил, «понес ее к Вяземскому, чтобы прочесть вместе»12, и предназначил в ближайший номер «Современника». Однако, как вспоминал все тот же Краевский, Жуковский «некоторые стихи переделал и дал им другое значение, а кое-что выпустил»13 — в том числе, по-видимому, имея в виду потенциальные сложности с цензурой. Хотя архивные свидетельства о цензурных претензиях к «Тамбовской казначейше» до сих пор не были обнаружены, неавторские (и, скорее всего, именно цензурные) изъятия в поэме налицо — начиная с заглавия и обозначения места действия. В «Современнике» Тамбов обозначен как «Т…», а сама поэма носит название «Казначейша». В воспоминаниях Ивана Панаева, соредактора «Современника» уже в другую, некрасовскую эпоху, есть колоритный эпизод, хотя и неточный в деталях, но ярко рисующий впечатления автора от искаженного текста «Казначейши»:

Он [Лермонтов] держал тоненькую розовую книжечку «Современника» в руке и покушался было разодрать ее, но г. Краевский не допустил его до этого. — Это чорт знает что такое! позволительно ли делать такие вещи! — говорил Лермонтов, размахивая книжечкою… — Это ни на что не похоже! — Он подсел к столу, взял толстый красный карандаш и на обертке «Современника», где была напечатана его «Казначейша», набросал какую-то карикатуру14.

Рукописей поэмы не сохранилось, за исключением набросков посвящения, а потому в современных изданиях точно так же сохраняются пропуски текста (кроме связанных с Тамбовом). Павел Висковатов, один из ранних исследователей и комментаторов сочинений Лермонтова, в своем издании восстанавливал часть купюр со ссылкой на сообщение родственника и друга Лермонтова Акима Шан-Гирея (например, в строке 27: «Там зданье лучшее острог» или в строке 467: «Увы! молясь иной святыне»)15, однако позднейшие текстологи справедливо не решались вносить дополнения в лермонтовский текст по такому недостоверному, «устному» источнику.

Александр Пушкин{7}

Вмешательства цензуры не избежала и последняя напечатанная при жизни Лермонтова поэма «Мцыри», вызвавшая нарекания со стороны вообще-то очень вдумчивого и либерального цензора Александра Никитенко. Его внимание привлекли фрагменты, где герой-послушник высказывает неортодоксальные и в этом смысле дерзкие желания. Так, Никитенко, не сомневаясь, вычеркнул отрывок из 25-й главки, где Мцыри говорит о готовности променять «рай и вечность» на несколько минут возвращения на родину:

Но что мне в том? — пускай в раю,

В святом, заоблачном краю

Мой дух найдет себе приют…

Увы! — за несколько минут

Между крутых и темных скал,

Где я в ребячестве играл,

Я б рай и вечность променял.