Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я прекрасно различаю мою гусыню в стае ее собратьев. Счастливая от внезапного воссоединения, она выпрямляется и кричит изо всех сил — эти радостные звуки отдаленно напоминают рев оленя в лесу. Остальные гуси издают непродолжительные позывы к общению. Они узнали друг друга по перекличке и весело восстановили всю группу в аррестском лесу. Похоже, место привала, в котором случайно оказалась наша потеряшка, устраивает большинство членов стаи. Ее ошибка обернулась оживленной встречей и появлением новой остановки на миграционном пути — в Арресте. Через какое-то время гусак с очень хриплым голосом объявляет об окончании отдыха, и стая снова отправляется на юг, готовясь преодолеть тысячи километров…

Если бы только я мог сесть на спину моей гусыни, полететь через весь мир, взглянуть на него сверху и познакомиться поближе с пернатыми друзьями! В тот декабрьский день я чувствовал себя одновременно счастливым и печальным: мне было горько от расставания, но я радовался, что услышал пение прекрасной заблудившейся гусыни. Этот звук откроет передо мной все двери и впечатлит детей охотников из бухты Соммы — настоящее сокровище для учащегося коллежа.

Розовый боярышник

Фестиваль птиц проходит в конце апреля и завершается конкурсом пения. Жан теперь редко заглядывает к нам. Между нами установилась некоторая подозрительность: он наблюдает за мной издалека, не расставаясь с извечными резиновыми сапогами. Я вижу его, когда он едет на велосипеде к Жан-Пьеру, местному фермеру. Этот мужчина пятидесяти лет с огромными ладонями и лицом, раскрасневшимся из-за жизни на свежем воздухе, — его лучший друг. Каждый день Жан навещает его и иногда запрыгивает в кабину трактора — новенького «Джона Дира».

Как-то само собой получилось, что в то же время я подружился с братом Жан-Пьера, который жил через три дома. Его лицо испещрено морщинами, словно кора старого дуба: Жильбер кажется мне плотником-поэтом, но больше всего он увлекается пчеловодством. Он искренне влюблен в природу и отличается даром прививать деревья, строить крошечные мельницы, которые он потом пристраивает в водах Аваласса, и деревянные кормушки для птиц. Для своих любимчиков он выбирает тополь, а для остальных — ель…

Его мастерская находится во дворе фермы Жан-Пьера, и там можно найти целый набор великолепных инструментов прошлого века. Сквозь огромные окна всегда льется свет. Каждый раз, когда я заглядываю к Жильберу, я застаю его за работой и останавливаюсь, чтобы насладиться запахом древесины. Мне нравится этот организованный беспорядок: подвешенные инструменты, запах свежего лака и центральный стол со следами ежедневного труда. Время от времени Жильбер дарит мне кормушку — естественно, из тополя. Но самое главное: он, словно старый мудрец, владеет многими тайнами и делится ключами к некоторым разгадкам.

В тот день он объяснял мне, почему нельзя использовать коловорот большого диаметра, когда проделываешь отверстие в кормушке. Каждой птице подходит определенный размер, и структура древесины также важна. Лазоревке больше по душе диаметр в двадцать шесть миллиметров и безупречно круглое отверстие. Горихвостка предпочитает более просторную кормушку с крупным овальным входом. Откуда он все это знает? Ответ всегда один: природа, созерцание и терпение. Жильбер немного похож на отшельника: он перемещается исключительно между своим домом, мастерской, ульями в саду и огородом у Аваласса. Весь этот рай — всего в нескольких метрах от него. Каждое время года, каждый сезон служит поводом узнать нечто новое и рассказать забавные случаи. Из урожая орехов получится вино, из яблок — сидр, из тыквы — суп, но лишь мед мог сравниться в его глазах с божественным нектаром. Жильберу известно, что я обожаю птиц и подражаю им, хотя из вежливости он никогда не просил меня пощебетать. Однажды он работал по дереву, как вдруг остановился и признался:

— Ты мне нравишься, ты хороший парень.

После чего вернулся к рубанку и, взмахнув рукой, стряхнул опилки с черешневой доски. Тогда мне показалось, что его слова подразумевали: «А вот Жан мне не нравится. Он всезнайка». Не знаю, откуда взялось это внезапное противопоставление, но я вдруг понял, что Жильбер отлично осведомлен о наших талантах.

В день поездки на конкурс он подарил мне один из самых прекрасных подарков. Пока мы ехали вдоль Аваласса по улице, на которой жили Жильбер и Жан-Пьер, на лобовое стекло посыпался дождь из розовых лепестков, как в японском фильме. Аллея, ведущая в сторону Абвиля, затянулась этим восхитительным цветом на целый километр. Мамины глаза искрились от счастья. Отец не понял, что происходит, но увидел в этом предзнаменование победы. Чтобы пожелать мне удачи, Жильбер привил ростки боярышника к деревьям вдоль всего ручья, там самым вызвав лавину из розовых лепестков, обрушившуюся на головы прохожих.

Тем вечером Моник и Жан-Пьер присутствовали в зале и болели за Жана. Жильбер остался в деревне и сварил себе на ужин шпинат и первые стебли ревеня. Природа не ждет, а урожай — тем более.

Конкурс проходил в «Отель де Франс». Я снова оказался самым юным участником. В тот год нас было больше — записалось около тридцати человек.

Организаторы выбрали обязательную для всех претендентов птицу — свиязь, что вызвало всеобщее одобрение у публики.

Все остальное хранилось в секрете. Каким птицам будут подражать конкурсанты? Эта тайна стала причиной небольшого спора между мной и Жаном. За пару недель до конкурса он признался, что изобразит пуночку и лутка — две совершенно неизвестных в наших краях птицы. Я же, по совету отца, не обмолвился ни словом, уверяя, что до сих пор не определился с выбором…

Резиновые сапоги

Жан или Джонни?

Каждый из нас обзавелся болельщиками, и напряжение росло в течение нескольких месяцев до конкурса… Кстати, тот день я считаю моим настоящим днем рождения — второго рождения. В январе я приставал к организаторам фестиваля, чтобы первым узнать, какую птицу придется изображать в обязательном порядке. Уже на следующий день после завершившегося состязания я звонил каждый день, требуя свой чек с суммой, которую планировал потратить на бинокль.

Однако, помимо самого конкурса, есть и собственно фестиваль. Он длится неделю: открытие проходит вечером, в первую субботу весенних каникул, а на вторую выпадает конкурс по имитированию птичьего пения. Таким образом, каждый год на рю Катиньи и рю Абей затеваются разные хитрости.

Я стараюсь потихоньку выведать, чье пение Джонни репетирует к следующему конкурсу. Из моего окна виден его дом, но из-за шума на улице невозможно расслышать, чем он занимается.

Птицы также без устали работают над своим пением. Репетиции начинаются осенью. Они подробно описаны применительно к южному соловью и его зимнему ареалу. Самцы издают щебет ограниченной силы для обозначения своей территории. Ту же самую песню можно услышать в Северной Европе следующей весной: так они вступают в брачные игры с самкой и отпугивают одиноких конкурентов, случайно оказавшихся поблизости. Нередко удается подслушать в дождливый день самца черного дрозда, прячущегося в зарослях плюща и повторяющего одну и ту же тихую мелодию. Как только распогодится, эта птица в мгновение ока усаживается на самую высокую ветвь и поет уже в полный голос, без остатка доверившись собственным вокальным данным.

Я украдкой катаюсь на велосипеде мимо дома Джонни, но не слышу ни звука… Но однажды я все-таки выяснил, что он готовит пение красноголового нырка. Местные мальчишки играли в тот момент в футбол. Джонни был среди них в соответствующей спортивной форме и новехоньких бутсах модного бренда. Они кричали издалека:

— Резиновый Сапог, иди сюда, нам не хватает игрока!

Да, деревенские наградили меня прозвищем «Резиновый Сапог». Верно, я никогда не расставался с этой обувью. Едва вернувшись из школы, я надевал мои сапоги-скороходы — и отправлялся навстречу приключениям! Мне доставляло невероятное удовольствие само ощущение в ногах, которые только-только скользнули в голенище из еще холодного латекса, обнявшего икры. В тринадцать лет я уже носил сорок седьмой размер: хлюпающие в грязи с каждым шагом подошвы объявляли на всю округу о скором появлении моего долговязого силуэта. Однако, добравшись до болот, сапоги немедленно умолкали, а мой взгляд больше не выискивал коровьи лепешки на дорогах и устремлялся в небо к стаям птиц. Больше не смотреть под ноги — это и есть свобода!

В топких и илистых местностях водится одно особенно приспособленное к таким условиям семейство — кулики отряда ржанкообразных. Их сапоги — это хрупкие, тонкие ножки, которые в зависимости от длины позволяют каждому виду достичь определенной глубины в водоеме. Если вода касается перьев на нижней части живота, птица тут же ищет местечко помельче, словно ребенок, не достающий ногами до дна.

Хотя, пожалуй, это не резиновые сапоги, а своеобразные ходули. Высотой в несколько сантиметров у чернозобика или перевозчика, а плюсна ходулочника — до двадцати сантиметров. Длина его ножек вдвое превосходит длину тела, поэтому ходулочник и его собратья демонстрируют необыкновенно вытянутый силуэт в полете. Если принимать во внимание шею, то ходулочник будет, пожалуй, под метр при скромном весе в сто семьдесят граммов.

Однако самым чудесным обитателем заводей является его сестра — элегантная шилоклювка с шахматным черно-белым узором на оперении и вздернутым кверху клювиком поразительной тонкости. В отличие от других куликов у нее двенадцатисантиметровые ножки и перепончатые лапки. Если шилоклювка вдруг ошибется при расчетах глубины, эта особенность позволит ей и дальше исследовать территорию, переключаясь с ходуль на энергичное плавание. Так как ее лапы лишь полу-перепончатые, ей приходится грести изо всех сил, чтобы добиться сносного перемещения, при этом она флейтово ворчит и издает звуки, похожие на «кли-и-кли».

Если недооценить глубину грязи и не заметить, например, нору ондатры или неудачно перепрыгнуть через ручей, наказание последует незамедлительно: сапог тут же застревает в илистой почве, и вода в мгновение ока переливается через край.

Тогда хозяину обуви нужно быстро среагировать: поскорее схватить сапог за края по обе стороны икры и растопырить пальцы ног, чтобы стопа не выскользнула и не оставила сапог тонуть в трясине. После нескольких толчков бедром сапоги понемногу появляются на поверхности, покрытые черной и вонючей жижей. В лучшем случае намокают только носки, в худшем — вода наливается до края голенища, и путь домой будет сопровождаться постыдным хлюпаньем при каждом шаге. Так выглядит поражение… и перспектива двух-трех дней, проведенных за размышлениями дома в ожидании, пока сапоги просохнут. В то время я еще не знал о технике с газетной бумагой, которую можно смять и затолкать в обувь, тем самым выиграв сутки сушки, — истинное счастье.

Мне нравятся резиновые сапоги, я ношу их с зимы до начала лета. Они стали моей фишкой. И загранпаспортом…

Вот я на позиции вратаря — по-прежнему в сапогах. Джонни полон сил и успешно забивает три гола. На седьмом или восьмом я спросил, что он готовит к конкурсу, и он признался насчет красноголового нырка. Я ликую в душе: самка нырка издает звук, похожий на ворчание, немелодичный крик охрипшей чайки, и иногда даже кажется, будто птица задыхается, а самец свистит в нос. Скверный выбор! Известные мастера по свиязи из бухты сотрут его в порошок…