Птичьи певцы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Твой п’цан? — спросил старик.

— Да, да, это мой сын.

— Х’ро-о-ош, тока куда ему до моего братца Зорро.

Махнув рукой, отец попросил меня отойти. Между ним и стариком с потухшей сигаретой завязалась бесконечная беседа. Я исчез, мучимый вопросами о том, кто такой этот Зорро и с чего это вдруг мне до него далеко. Однако у нас с отцом тут же возник негласный уговор: сотни раз домочадцы, дяди и тети услышат историю из бара от отца, как и его многочисленные комплименты, но старик с сигаретой не будет упомянут ни разу. На каждом семейном обеде, при новых знакомствах я становился ребенком, говорящим на птичьем языке и способным в мгновение ока превратить гостиную в бескрайний лес или побережье открытого моря.

Объявление войны

Возвращение Жана в наш дом произошло совершенно естественным образом. К его приходу отец настоял, чтобы я спустился с привычного насеста — всего на несколько ступенек. По его просьбе я изобразил пение большого кроншнепа. Жан ничуть не удивился и ни капли не ревновал: он кивнул, улыбнулся, видимо подозревая, на что я способен, после чего мудро заметил:

— Прекрасно! Нужно записать его на конкурс, он точно победит! Полагаю, вы уже получили бумаги для заявки.

На эту реплику незамедлительно последовал хлесткий ответ отца:

— Конечно, он участвует. Его мать отправила все документы.

Восемь месяцев до состязания. Всего неделя прошла с откровения в машине до прихода Жана, и вот я записан на конкурс в Абвиле! Я понятия не имел, каким птицам собираюсь подражать, в то время как организаторы требуют от участников список из трех видов заранее… Отец с матерью все решили за меня: большой кроншнеп, травник и черный дрозд — три счастливчика фигурируют в списке, который составлен без моего ведома…

Однако в тот момент, когда Жан поинтересовался, каких птиц я буду имитировать на конкурсе, отец сухо ответил:

— Большой кроншнеп. Он пока ничего другого не умеет.

Он поторопился приступить к уроку. В тот день занятие получилось менее насыщенным и более расплывчатым, чем обычно. Вместо того чтобы рассуждать о птичьем пении, отец вдруг решил рассказывать об их оперении и расцветке… Естественно, Жан почувствовал: что-то изменилось. Впервые он сам решил уйти. С тех пор он редко к нам заглядывал, и то лишь из вежливости. Как только дверь за ним закрылась, отец потребовал, чтобы я изобразил кроншнепа, травника и черного дрозда. Я внезапно прервался и спросил его:

— Почему ты сказал ему, что я умею подражать только кроншнепу?

Ответ оказался резким, словно нож мясника:

— Жан не должен знать, что ты умеешь. Ты щебечешь гораздо лучше, и мы его победим.

Война объявлена: черный дрозд Джонни Расса против серебристой чайки Жана Буко. Столь разные стили! Первый поет мелодичными трелями в кронах деревьев, словно бард под звуки божественной лиры; второй — Одиссей, вопящий о своих подвигах по возвращении из долгого странствия. Один щебечет, второй кричит. Но обоим подражают дети. По-моему, тут невозможно выбрать. Мальчик, раскинувший руки в стороны и в мгновение ока превратившийся в чайку прямо здесь, на нашей кухне, — прирожденный шаман, который превзошел обыкновенную имитацию и обратился в птицу целиком. Его соперник, бродивший в тени и вслушивавшийся в лесные мелодии, — дитя птичьей вселенной с самого рождения. Ему подвластен щебет, способный остановить время: окрыленный ребенок стал связующей нитью между природой и миром людей — миром его отца прежде всего.

Месяц за месяцем часами напролет я оттачивал на кухне щебет дрозда. Я добился максимальной виртуозности и научился самым лиричным мелодиям и трелям, которые иногда не под силу самой птице. Мое пение очаровывало любого, кто заглядывал к нам в гости: соседей, дядей и бабушку с дедушкой. Отец превратился в дирижера с палочкой и заставлял меня отрабатывать новые звуки, исследовать неведомые земли. Дрозды и зарянки прилетали вторить моим упражнениям.

Вскоре я понял, что зарянкам нравится общаться. Я подолгу слушал их и разговаривал с ними. Зимние среды раскрашивались их щебетом, и я с удовольствием подражал новым мелодиям вечером того же дня. Для отца мой талант стал поводом показывать меня дядям, тетям и другим родственникам. Благодаря крошечным зарянкам, этим милым троглодитам среди садовых воробьинообразных, я выучился мощным высоким ноткам, которые звучат наилучшим образом при их соотношении веса птицы и силы. Увы, за ритмом, заданным этими серыми птахами со вздернутым хвостом, очень сложно угнаться. Я потерпел поражение от хозяина крон.

Сила зарянок недооценена. В их пении кроется намек на объем: когда птичка выпрямляется на тонких, словно спички, ножках, щебет, доносящийся из ее клюва, способен пронзить зимнее серое небо. Она пускает звуковые стрелы — и берегись тот, в кого она попадет. Миловидный крошка-купидон цепляет любого, кто забрел на его территорию. Вздорная и отчаянная зарянка не вступает в битву, но демонстрирует великую свирепость противнику, вопреки своим скромным размерам. Издав первые звуки, она затягивает мелодию из жемчужных ноток, падающих прямо с небес, и никогда не ставит точки в конце музыкальной фразы.

Похоже, зарянке больше всего по душе александрийские стихи. Она всегда соблюдает точную метрику с крошечной цезурой в самом сердце пассажа, напоминая о полустишиях искусства декламации.

Названия птиц

В мире существует чуть более десяти тысяч видов птиц. Как любое другое живое существо, их определяют по отряду, начинающемуся с заглавной буквы, вслед за которым идет наименование семейства со строчной — все это на латыни и курсивом. Биномиальная номенклатура была изобретена шведским естествоиспытателем Карлом Линнеем в восемнадцатом веке.

«Нет, такого быть не может! Meleagris — это индейки!» Я не стану возражать.

На уроках латыни в школе в одном из текстов речь шла о римлянах, пирующих этими самыми meleagris. Это единственное слово, которое я могу перевести, обозначает индейку. Однако, вопреки сопровождающей предложение иллюстрации, в то время люди не могли есть индеек. Они появились на европейских столах через столетие после путешествия Христофора Колумба в Мексику, который их оттуда и привез. Тогда я заявил, что предложенный к изучению текст соткан из лжи, а учебники должны избегать анахронизмов. Услышав мои замечания, учитель переменился в лице несколько раз. Мне показалось, что передо мной и вправду индюк, проигравший противнику: его ярко-красные кораллы сдуваются и обесцвечиваются до серебристого серо-голубого — оттенка испуга.

В глубине класса сидел невозмутимый мужчина и что-то записывал. В тот день в школу пришли с проверкой, и преподаватель предпочел бы, чтобы каждое слово из моих замечаний отправилось прямиком в мавзолей мертвых языков… Уже не помню, чем закончилось дело, но через неделю я не успел зайти в класс, как прозвучала реплика, не сулившая ничего хорошего:

— Буко! Зайдите ко мне после урока!

Однако выяснилось, что меня ждал довольный учитель. По его словам, инспектор оценил диалог о неправдоподобности текста и завязавшуюся на уроке дискуссию. Изучая текст на латыни, ученик должен демонстрировать критическое мышление. Благодаря мне преподаватель получил высшую оценку — двадцать из двадцати — и смог продвинуться дальше по карьерной лестнице. В общем, что бы я ни писал и ни говорил в том году, на всех моих контрольных систематически красовалось алое «отлично».

Я так и не посмел исправить учителя, что в тексте речь шла наверняка о Numidia meleagris, то есть об обыкновенной цесарке, обитавшей в африканских саваннах и входившей в рацион римлян, а не о Meleagris gal lopavo, «курице индейцев». Я поторопился тогда с выводами, основываясь на наименовании отряда, а не семейства. На следующий год представитель Homo sapiens раздавал проверенные работы уже иного характера и влепил мне четыре из двадцати, повторяя все громче и громче с ощутимой заглавной буквой в голосе: «Malus, Malus, Malus»[2]. Вскоре я завязал с уроками латыни. Кстати, в вопросах орнитологии лучше обращаться к грекам. Латинские наименования происходят по большей части из латинизированного древнегреческого. К моим любимым относится Caprimulgus — козодой. Название образовалось в результате слияния capra (capri) — «коза» и mulgeo (mulgus) — «доить». Довольно загадочное обозначение для пернатого охотника на ночных бабочек…

Конечно, у птиц есть названия, но ежедневное наблюдение за ними позволяет отличить индивида среди ему подобных, что и происходит каждый год, когда по весне первый самец ласточки прилетает и гнездится в туалете у друга Жерома, когда у синички перебита лапка, когда сад переполняется неугомонным щебетом… Только эта птица — и никакая другая. Раны, увечья и необычные оперения позволяют относительно легко узнать индивидов. Что касается поведения, тут уже сложнее, поскольку из года в год оно меняется в зависимости от гормонального состояния. Так, например, доминирующий дрозд-самец может пережить за сезон воздействие какого-нибудь паразита и оказаться в самом низу иерархической лестницы собратьев. Исследования индивидуализации необходимы орнитологам. В былые времена монахи из монастырей помечали ласточек, повязав цветную шерстяную нить на лапку, чтобы узнать их по возвращении. В тысяча девятисотом году учитель Ханс Кристиан Корнелиус Мортенсен стал первым, кто наблюдал за обыкновенными скворцами — Stumus vulgaris, — записывая на алюминиевом кольце название датской деревни и прикрепляя его к лапке пернатого. Так зародилось кольцевание птиц. Сегодня каждой окольцованной птице присваивают личный номер и выдают заполненную индивидуальную анкету со сведениями о размерах, половой принадлежности, уровне жира и состоянии оперения.

[2] «Плохо, плохо, плохо» (лат.).