Дело Тулаева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Гражданин, вам строжайше воспрещено обращаться к посторонним с разговорами...

– А мне на это плевать, – мирно ответил Рыжик.

– Молчать!

Один из солдат, лежавший на верхней полке, сбросил на Рыжика одеяло. Началась возня, и, когда Рыжик высвободил голову, он увидел, что коридор опустел. Три солдата загораживали вход в купе и смотрели на Рыжика с ненавистью и страхом. Рядом стоял сержант, следивший за каждым движением арестованного, готовый броситься на него, заткнуть ему рот, связать его, может быть, убить, чтобы он больше ни слова не сказал.

– Дурак, – сказал ему Рыжик прямо в лицо, без гнева, и ему было и смешно, и тошно.

Спокойно облокотившись на окно, он смотрел, как пролетали мимо поля; на первый взгляд они казались серыми и бесплодными, но, всмотревшись, легко можно было различить на них первые зелёные хлебные всходы: эти равнины до самого горизонта были засеяны золотистыми семенами, хилыми и непобедимыми. К вечеру вдалеке показались фабричные трубы под чёрными клубами дыма: поезд шёл теперь по промышленному району Урала. Рыжик узнал очертания гор. «В 1921-м я проезжал здесь верхом, тогда это была пустыня. Нам есть чем гордиться!..»

Маленькая местная тюрьма, куда его привезли, оказалась чистой и светлой, внутри она была, как больница, выкрашена в светло-зелёную краску. Рыжик помылся там в бане, получил смену чистого белья, сигареты, горячий, вполне приличный ужин... Его тело независимо от духа оценило эти маленькие радости: приятно было съесть горячий суп, уловить в нём вкус лука, очиститься от насекомых, удобно растянуться на новом соломенном тюфяке. «Ну, ладно, – шептал ум, – вот мы и в Европе: это последний этап». Но тут его ждал удивительный сюрприз.

В скупо освещённой камере, куда его привели, были две койки, на одной из них кто-то спал... Шум отодвигаемого засова разбудил спящего.

– Добро пожаловать! – приветливо сказал он. Рыжик присел на другую койку. В полумраке оба разглядывали друг друга с внезапно возникшей симпатией.

– Политический? – спросил Рыжик.

– Как и вы, уважаемый товарищ, – ответил тот. – Ведь я угадал? У меня на эти дела развился безошибочный нюх. Верхнеуральский изолятор – или тобольский, а может быть, суздальский, ярославский? Во всяком случае, один из четырёх, в этом я уверен, – а потом, конечно, Крайний Север?

Это был маленький бородатый человек со сморщенным, похожим на печёное яблоко лицом, которое освещали добрые совиные глаза.

Рыжик утвердительно кивнул, не решаясь ещё вполне ему довериться.

– Чёрт побери! Как это вы ещё живы?

– Я и сам не знаю, – сказал Рыжик, – но думаю, что ненадолго. Бородач стал напевать:

Быстры, как волны,

Дни нашей жизни...

Налей, налей, товарищ...

– По правде говоря, не так уж быстро проходит эта неприятная история... Позвольте представиться: Макаренко, Богуслав Петрович, профессор агрохимии Харьковского университета, член партии с 1922 года, исключён в 1934-м за украинский уклон (самоубийство Скрыпника и прочее)...

Рыжик в свою очередь представился:

– ...Бывший член Петроградского комитета, бывший кандидат в члены ЦК... левая оппозиция...

Одеяла бородача взлетели, как крылья, он соскочил с койки в одной рубашке, – у него было воскового оттенка тело, волосатые ноги. Смех и слёзы исказили его комичную физиономию. Жестикулируя, он обнял Рыжика, оторвался от него, опять обнял, остановился наконец посреди тесной камеры, весь, как паяц, подёргиваясь.

– Вы! Это феноменально! В прошлом году во всех тюрьмах обсуждали вашу смерть от голодовки... Обсуждали и ваше политическое завещание... Я его прочёл: очень неплохо, хотя... Вы! Ах, чёрт возьми! Ну, поздравляю: это замечательно!

– Я действительно объявил было голодовку, – сказал Рыжик, – но в предпоследний час передумал: мне казалось, что близится кризис режима... И я не собирался дезертировать...

– Ну, ясно. Это великолепно! Феноменально.

У Макаренки увлажнились глаза, он закурил, вдохнув дым папиросы, закашлялся, прошёл босиком по цементному полу.

– У меня только раз, в канской тюрьме, была такая же замечательная встреча с одним старым троцкистом, которого привезли из секретного изолятора и который, можете себе-представить, понятия не имел ни о процессах, ни о расстрелах. Он стал расспрашивать меня о Зиновьеве, Каменеве, Бухарине... «Ну, как они – пишут? Позволяют им сотрудничать в прессе?» Я сначала отвечал: «Да, да», не решался его сразу огорошить.

«О чём же они пишут?» Я изобразил дурака – теория, знаете, не по моей части. А он в конце концов сказал: «Возьмите себя в руки, дорогой товарищ, и не думайте, что я сумасшедший, – они все умерли, все расстреляны, все – от первого до последнего, – и все они сознались». – «Да в чём же они могли сознаться?» Он обозвал меня лгуном и провокатором, чуть в горло мне не вцепился – ах ты Боже мой, вот была история! Но через несколько дней пришла телеграмма из Центра и его самого, к счастью, расстреляли. Я до сих пор ещё испытываю за него облегчение, когда вспоминаю об этом. Но вы! Это феноменально!

– Феноменально, – повторил Рыжик, прислонившись к стене и ощущая внезапную тяжесть в голове. Его пробирала дрожь.

Макаренко закутался в одеяло, его длинные пальцы поигрывали в воздухе.