Дело Тулаева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– А теперь оставьте меня в покое на три недели.

Этот срок был ему нужен, чтобы внести ясность в собственные мысли. Когда всё потеряно, появляется чувство странной свободы. Можно, наконец, мыслить со строгой объективностью, надо только преодолеть страх, эту силу, властвующую, как и половой инстинкт, над человеческим существом. Со страхом и половым инстинктом бороться трудно, но всё это – вопрос внутренней дисциплины. Терять ему было нечего. По утрам, голый, нескладный, остроносый, он проделывал несколько гимнастических упражнений; особенно нравилось ему гибкое движение косца, с силой бросающего своё туловище и руки вперёд и в сторону. Затем он прохаживался по камере, размышлял и наконец садился писать. Иногда останавливался и думал о смерти, с точки зрения естественных наук, единственно рациональной: думал о поле, поросшем маками. Часто – слишком часто – мысль о Доре его мучила. «Мы так давно были готовы к этому, Дора». В течение всей их жизни – настоящей, совместной жизни, семнадцать лет! – в эпоху сурового революционного энтузиазма в Доре под видом беспомощной кротости, щепетильности, неуверенности в себе всегда таился сильный человек. Так, в иных хрупких растениях под тонкой листвой столько жизненной зарядки, что их не сломит никакая гроза. Кирилл говорил теперь с Дорой, как будто она была рядом с ним. Они так хорошо знали друг друга, столько общих мыслей связывало их, что иногда, когда Кирилл писал, Дора угадывала конец фразы или то, что будет на следующей странице. «Я так и думала, что ты именно это напишешь», – говорила, бывало, прежняя Дора – хорошенькая, бледная, с открытым лбом, с зачесанными на виски волосами. «И ведь верно, – восхищался Кирилл, – как ты хорошо меня знаешь, Дорочка!» И от радости, что между ними такое согласие, они целовались над рукописями. Это было в годы тифа, голода, террора, постоянно прорванных – но никогда до конца – фронтов, в эпоху Ленина и Троцкого, в счастливые времена. «Ведь правда, Дора, нам повезло бы, если бы мы тогда умерли вместе?» Это они говорили лет пятнадцать спустя, когда вместе мучились в кошмаре, как мучаются от удушья в шахте... «Мы даже прозевали один подходящий момент, – помнишь, когда у тебя был тиф, а надо мной, на стене, пули описали правильный полукруг?» – «Я была в бреду, – сказала Дора, – но я всё видела, всё понимала, у меня был ключ ко всему, одним движением руки я отстраняла пули от твоей головы, гладила твои волосы кончиками пальцев, и всё это представлялось мне реальностью. А потом на меня нашло сомнение: на что же я гожусь, если не умею отвести от тебя пули? Какое у меня право любить тебя больше, чем революцию? Я ведь сознавала, что люблю тебя больше всего на свете и что если бы тебя не стало, я не смогла бы больше жить – даже для революции... А ты бранил меня, когда я это говорила, и ты всё так замечательно мне объяснял, пока я лежала в бреду, что я только тогда тебя по-настоящему и узнала...» Кирилл положил руки на её бёдра, посмотрел в глаза: оба они были бледны, подавлены, оба сильно постарели, умели улыбаться только глазами... «А что, я очень изменился с тех пор?» – спросил он помолодевшим внезапно голосом. «Совсем не изменился, – ответила Дора, гладя его по волосам, – это прямо удивительно... Мне всегда казалось, что ты непременно должен жить, потому что мир обеднел бы, если бы тебя не стало. Но теперь я жалею, что мы не воспользовались тогда этой возможностью, не умерли вместе: бывают эпохи, когда людям известного склада не стоит жить». Кирилл медленно ответил: «Ты говоришь, бывают эпохи... Ты права. Но при современном состоянии науки никто не может предвидеть ни продолжительности, ни последовательности таких эпох. Каждый обязан быть на своём месте в ту минуту, когда его позовёт история». Он мог бы выразиться так и на своих лекциях о «чартизме и развитии капитализма в Англии».

Рублёв стоял в углу камеры, прижавшись к стене, повернувшись к окну своим профилем – профилем Ивана Грозного, – и старался увидеть хоть кусочек неба величиной в десять квадратных сантиметров. Он бормотал про себя: «Ну что ж, Дора, ну что ж, Дора, – вот и пришёл конец!»

Рукопись его росла. Быстрым почерком, слегка дрожащим в начале каждого абзаца, укреплявшимся к двадцатой строке, без лишних слов, в сжатом стиле экономиста, он рассказывал историю последних пятнадцати лет, приводил цифры секретной (подлинной) статистики, анализировал политику правительства. Во всём этом была беспощадная объективность. Он писал о спорах по поводу демократизации партии, о первых схватках в Коммунистической академии из-за индустриализации, приводил подлинные цифры нехватки товаров, стоимости рубля, зарплаты, говорил о растущем напряжении между крестьянством, зарождающейся промышленностью и властью, кризисе нэпа, о влиянии мирового кризиса на советскую экономику, запертую в собственных границах, о кризисе золота, о решениях, навязанных стране властью. Власть была одновременно и предусмотрительной, так как отдавала себе отчёт о грозившей ей опасности, и ослеплённой инстинктом самосохранения. Он писал о вырождении партии, о гибели интеллектуальной жизни, о начале единовластия, о коллективизации (в которой руководящая группа видела для себя спасение), о голоде, распространявшемся по стране как проказа...

Рублёву знакомы были протоколы Политбюро, он цитировал запретные тексты (теперь, вероятно, уничтоженные) и объяснял, как Генсек постепенно, шаг за шагом, забирал в свои руки всё больше власти. Он описывал закулисные интриги ЦК, на фоне которых всё отчётливей вырисовывался облик Вождя, и бурную сцену, в конце которой два члена Политбюро, оба одинаково бледные, стояли друг против друга среди опрокинутых стульев. Один из них сказал: «Я покончу с собой, чтобы мой труп стал уликой против тебя! Тебя же мужики когда-нибудь разорвут на части, и на это мне наплевать, – но что будет с нашей страной, что будет с революцией?» А другой – у него было замкнутое, неподвижное лицо, – пробормотал: «Успокойся, Николай Иванович; я готов уйти, если вы все согласны...» Но другие не согласились: некем было больше его заменить.

Исписав, таким образом, целые страницы – совершенно свободно, как он уже десять лет не писал, – Кирилл Рублёв принимался расхаживать по камере, куря папиросы. «Ну, что скажешь, Дора?» Невидимая Дора перелистывала исписанные страницы. «Хорошо, – говорила она. – Ясно и твёрдо. По-твоему. Продолжай, Кирилл».

Он переходил тогда к размышлениям о поле, покрытом маками.

На отлогом холме расстилается поле, а на нём волны алых цветов, ослепительно-ярких и таких хрупких, что их лепестки разлетаются во все стороны от малейшего прикосновения. Сколько их, этих цветков? Невозможно сосчитать. Каждую секунду один из них осыпается, другой расцветает.

Если сбить головки самых крупных, тех, что выросли из отборных семян или нашли в почве какие-нибудь особенные удобрения, от этого не изменится ни общий вид, ни природа, ни будущее поля... «Мне, положим, кажется, что каждый цветок существует сам по себе, что он чем-то отличается от всех других, что он неповторим. Так мне кажется – но верно ли это? Ведь каждую секунду данный цветок изменяется, перестает быть самим собой, что-то в нём умирает и возрождается. В эту секунду он уже не тот, каким только что был. И, может быть, изменяясь, он больше походит на соседний цветок, чем на тот, каким он был час тому назад, каким станет через час?» Так в результате его логических рассуждений стирались границы между отрезками времени, между особью и видом, конкретным и отвлечённым, жизнью и смертью. Смерть растворялась без остатка в чудесном поле, покрытом маками, которые, может быть, выросли на братской могиле, питались чьей-то разлагающейся плотью. Перед ним возникала новая, ещё более значительная проблема: может быть, если хорошенько над этим поразмыслить, исчезнут и различия между отдельными видами? Но это было бы ненаучно, говорил себе Рублёв, считавший, что вне синтеза, основанного на опыте, философия не существует или же сводится «к теоретической маске идеализма теологического происхождения».

Этому мужественному, лирически настроенному, утомлённому жизнью человеку маки помогали примириться с мыслью о близкой смерти, – смерти стольких товарищей, что она не казалась ему ни непонятной, ни слишком страшной. К тому же он знал, что до окончания следствия людей редко расстреливают: угроза или ожидание смерти были ещё впереди. Вот когда придётся лечь спать с мыслью, что тебя разбудят, чтобы повести на расстрел, нервам придётся тяжело. (Но говорят, что иногда расстреливают и среди бела дня?) Зверева вызвала его наконец на допрос, который она решила вести в фамильярно-разговорном тоне:

– Всё пишете, товарищ Рублёв?

– Пишу.

– Наверно, обращение в ЦК?

– Не совсем. Да я и не знаю, есть ли у нас ещё ЦК – в том смысле, в каком мы его понимали в нашей старой партии.

Зверева удивилась. Из того, что было известно о Рублёве, заключали, что он верен генеральной линии, послушен и – несмотря на внутреннее несогласие – дисциплинирован; внутреннее несогласие не мешает принимать реалистические решения. Следствию грозил провал.

– Я вас не совсем понимаю, товарищ Рублёв. Вы, конечно, знаете, что партия ждёт от вас.

Тюрьма не наложила на него такого отпечатка, как на других, – ведь он и раньше носил бороду. Он не казался подавленным, просто утомлённым: у него были круги под глазами. Лицо могучего святого с большим костистым носом, какие встречаются на иконах новгородской школы. Зверева старалась его разгадать. Он спокойно ответил:

– Партия... Да, я приблизительно знаю, чего она от меня ждёт. Но какая партия? То, что теперь называют партией, до того изменилось... Вы, конечно, не можете меня понять...

– Почему вы думаете, товарищ Рублёв, что я не могу вас понять? Напротив, я...

– Довольно, – отрезал Рублёв. – У вас уже готова официальная, ровно ничего не значащая фраза... Я хочу сказать, что мы с вами принадлежим, вероятно, к разным породам. Поверьте, я это говорю без всякого враждебного чувства.

Объективный тон и вежливый взгляд смягчал оскорбительный смысл его слов.

– Можно спросить вас, товарищ Рублёв, что именно вы пишете, кому и с какой целью?

Рублёв с улыбкой покачал головой, – точно какая-то студентка нарочно задала ему каверзный вопрос:

– Товарищ следователь, я собираюсь написать очерк о рабочем движении в Англии в начале XIX века, о тех, что ломали машины... Не удивляйтесь, я об этом серьёзно подумываю...

Он ждал отклика на свою шутку. Зверева с любезным видом присматривалась к нему своими хитрыми глазками.

– Я пишу для будущего. Когда-нибудь откроются архивы. Может быть, найдут там мою записку. Она облегчит работу историков, которые будут изучать нашу эпоху. Я считаю, что это гораздо существеннее всего того, что партия поручила вам потребовать от меня. А теперь, гражданка, позвольте мне в свою очередь задать вам вопрос: в чём меня, собственно, обвиняют?

– Скоро узнаете. Вы довольны тюремным режимом? Едой?

– Более или менее. Иногда в компоте слишком мало сахара. Но сколько советских пролетариев, которых ни в чём не обвиняют, питаются хуже нас с вами, гражданка!

Зверева сухо сказала:

– Допрос окончен.