Император Пограничья 19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Девушка описала свою идею: гидромантическое воздействие на сосуды, питающие опухоль, постепенное перекрытие кровоснабжения, управляемый некроз ткани без хирургического вмешательства. Результаты опытов на свиньях.

Альбинони замолчал. Пауза длилась непривычно долго для человека, который обычно не мог удержаться от комментария дольше трёх секунд.

— Идея рабочая, — проговорил доктор наконец, и голос его звучал непривычно серьёзно, без обычной театральности. — Принцип эмболизации, перекрытие питающих сосудов. В Венеции его применяют при операциях на печени и почках, мануально, через катетер с микрочастицами. Вы предлагаете сделать то же самое гидромантией. Теоретически это возможно.

— Теоретически? — переспросила Полина, прижав магофон к уху.

— Теоретически, — повторил Альбинони, и она расслышала, как он забарабанил пальцами по столу. — Cara mia, послушайте меня внимательно. Опухоль вашей матери в лобных долях. Это не печень. Рядом, в двух-трёх миллиметрах от поражённого участка, проходят артерии, питающие зоны речи, зрения, памяти. Один миллиметр в сторону, uno, и вы перекроете не тот сосуд. Мать потеряет способность говорить, или видеть, или помнить, кто она такая. На свиной печени вы работаете с сосудами толщиной в несколько миллиметров, а в мозге понадобится точность в десятые доли. Это уровень, которого добиваются годами тренировок.

Белозёрова молчала, стиснув трубку.

— Я не говорю, что это невозможно, — добавил доктор после паузы, и голос его смягчился. — Я говорю, что с вашим нынешним опытом это рискованно. Идея хорошая, Полина. Правда хорошая, но контроль должен быть безупречным.

Она поблагодарила Альбинони и положила трубку.

Сидя на краю кровати, Белозёрова смотрела на свои заметки, на подсохшие бурые пятна от первого неудачного опыта, и перебирала в голове то, что узнала за эти дни. Идея работала. Принцип подтверждён и на практике, и авторитетом доктора. Мастерства не хватало, и эту проблему быстро не решить. А кроме неё существовала ещё одна, о которой Альбинони не упомянул, потому что не был магом.

Мать Полины была магессой. Активное магическое ядро создавало вокруг тела защитную ауру, не пропускавшую чужое воздействие внутрь. Чтобы провести гидромантическую нить в ткани мозга, Полине пришлось бы сначала преодолеть этот барьер. Лидия Белозёрова, даже ослабленная болезнью и находившаяся в лечебнице, оставалась магессой немалой силы. Безумие, разрушавшее рассудок, не ослабляло ядро. Скорее наоборот: лишённое контроля сознания, тело реагировало на чужую магию острее и агрессивнее.

Две проблемы стояли перед ней: точность и защита. Ответа пока не было, зато появилось направление, и впервые за три недели ожидания Полина чувствовала, что движется, а не стоит на месте.

Рубашка легла ровно, без единой складки. Федот критически оглядел мои плечи, пока я подтягивал ткань у ворота, проверяя натяжение, и удовлетворённо кивнул. Борис тем временем извлёк из чехла пиджак, Тёмно-синий с серебряной нитью в подкладке, и протянул его мне, ухмыльнувшись в усы.

— Гляди-ка, Федот, наш князь сейчас будет красивее жениха на московской открытке, — бросил он, разглаживая рукав. — Жаль, портной не видит. Заплакал бы от счастья.

Я надел пиджак, застегнул жилет, поправил серебряные запонки. Тёмно-синяя ткань строгого кроя сидела безупречно, серебряная отделка на лацканах и манжетах придавала костюму сдержанную торжественность. Федот, не обращая внимания на шутки Бориса, молча опустился на одно колено и проверил парадные ножны Фимбулвинтера у моего пояса, убедившись, что меч закреплён ровно и не сдвинется при ходьбе. Даже на свадьбу я шёл при оружии. Федот не задал ни одного вопроса по этому поводу. Он и сам оставил бы клинок на поясе.

— Ну вот, — командиром дружины отступил на шаг, оценивая результат, и одобрительно крякнул. — Хоть сейчас на обложку «Княжеского вестника». Ярослава Фёдоровна обомлеет.

— Борис, — сказал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете, — если ты будешь так же остроумен на приёме, я посажу тебя рядом с Потёмкиным.

Бородач расхохотался и вскинул руки в притворном ужасе.

Повернувшись к зеркалу, я замер на полушаге. Отражение смотрело на меня, и на долю секунды я увидел другое лицо. Моложе, с более резкими чертами лиц, с шрамом над бровью, которого у Прохора Платонова не было.

Тысячу лет назад я женился на берегу Ладожского озера, под серым небом, перед строем из сотни дружинников. Ни собора, ни свечей, ни гостей в парадных костюмах. Только холодный ветер с воды, запах сосновой смолы и Хильда, стоявшая напротив меня в охотничьей куртке, с ножом на поясе. Волхв произнёс слова, и она посмотрела мне в глаза с тем выражением, которое я запомнил на всю жизнь… на обе жизни: упрямая нежность пополам с вызовом. «Если ты думаешь, что я буду сидеть в шатре и ждать тебя с войны, — сказала она, — выбери себе другую жену». Я выбрал её.

Вот только она погибла от проклятой раны, нанесённой тварью, которую Тот-кто-за-Гранью послал специально, чтобы сломить меня. Лучшие целители оказались бессильны, и жизнь медленно вытекала из неё, пока она не умерла у меня на руках.

Я заставил себя отвести взгляд от зеркала.

Ярослава — не Хильда. Другая жизнь, другой мир, другая женщина. Я знал это. И всё же ощущение внутри было тем самым, прежним: спокойная уверенность, что я выбрал правильно. Что эта женщина встанет рядом со мной не потому, что я выбрал её из политического расчёта, а потому, что иначе быть не может. Глубже этой уверенности, там, куда я старался не заглядывать, сидел отголосок страха. Страха, что мир снова заберёт у меня того, кого я люблю больше жизни.

Успенский собор стоял в утреннем свете как вырезанный из слоновой кости. Белокаменные стены, золотые купола, широкая лестница к входу. Собору было несколько веков, и строили его люди, знавшие толк в пропорциях. Я прибыл за час до церемонии и поднялся по ступеням, проходя мимо резных дверей внутрь.

Свадьбу назначили во Владимире по двум причинам. В Угрюме не было дворца. Добротный княжеский особняк, пригодный для работы и жизни, но не для приёма сотни с лишним гостей со всего Содружества. Владимир же давал и площади, и инфраструктуру, и кое-что поважнее. Когда я присвоил Угрюму первый титул, поставив его выше древнего Владимира, местная знать проглотила обиду, но не забыла. Свадьба здесь была жестом примирения, подтверждением, что Владимир не задвинут на обочину. Я знал цену таким жестам, и за тысячу лет механика не изменилась.

Внутри собора пахло ладаном и свежими цветами. Белые лилии украшали концы каждой скамьи, свечи горели ровным тёплым светом вдоль стен, расписанных библейскими сюжетами. Последние приготовления шли полным ходом: прислуга приводила в порядок мелочи, священник в золотом облачении проверял алтарь. Я прошёлся вдоль рядов и отметил расстановку людей Федота. Двенадцать гвардейцев в штатском по периметру: двое у главного входа, двое у бокового, остальные распределены вдоль стен так, чтобы перекрыть каждый сектор. Шестеро снайперов на крышах соседних зданий, позиции выбраны ещё вчера. Федот сработал без единого лишнего слова, и я одобрил это про себя, ничего не сказав вслух. Хорошая работа не нуждается в комментариях.

Гости начали прибывать за сорок минут до начала.

Первым приехал Голицын — тёмно-серый костюм, седые виски, прямая спина. Сдержанное достоинство, ни одного лишнего жеста. Рядом с ним шагал шестилетний Мирон, серьёзный, в новом костюмчике, крепко державший отца за руку. Чуть позади шла Василиса в вечернем платье глубокого синего цвета с платком на голове. Я заметил, как она мельком оглянулась на входе, и через несколько секунд в дверях появился Сигурд. Шведский парадный мундир, синий с золотым шитьём, стоячий ворот. Среди русских костюмов скандинав выделялся как сталь среди бархата. Василиса отвернулась, делая вид, что не замечает его. Он прошёл к своему месту, не подав вида. Часовой у входа спрятал ухмылку.

За Голицыным прибыл Матвей Филатович Оболенский. Что князь Сергиева Посада явился лично, а не прислал представителя, говорило о многом. Он считал этот союз стратегически важным и не собирался скрывать своего отношения. Коротко кивнул мне, я ответил тем же. Потом вошла Разумовская в тёмно-зелёном с двумя советниками за спиной. Её взгляд скользнул по мне, по собору, по расстановке гостей, оценивая всё разом. За ней потянулись остальные приглашённые князья: Трубецкой, Буйносов-Ростовский, Невельский, Татищев и другие.

Потёмкин прибыл отдельно, позже, в сопровождении четверых охранников. Смоленский князь прошёл к отведённому месту с улыбкой, которая ничего не выражала. Я проводил его взглядом. Посадить его решили на безопасной дистанции от тех, с кем он мог бы устроить сцену, рядом с нейтральными фигурами. Потёмкин, надо отдать ему должное, играл роль добросердечного гостя безукоризненно.

Отец вошёл в собор в новом костюме, и я заметил, как чуть дрожали его руки, когда он расправлял полы пиджака. Игнатий Михайлович выглядел непривычно торжественно, побрит до синевы, волосы уложены, на лице выражение человека, который пережил слишком много и до сих пор не верит, что дожил до этого дня.