Эль собирается высказать мне очередную претензию, но я провожу по стволу туда-сюда, и она подвисает.
Смотрит на член и даже вдох сделать не может. Рот приоткрывает и становится настолько пунцовой, будто у неё сейчас случится кровоизлияние.
Но не отворачивается. Словно гипнотизированная, наблюдает, как я всё быстрее рукой наяриваю.
Её взгляд шокированно-невинный мне всю резьбу срывает. Возбуждаюсь так, что искры летят.
Не могу уже остановиться, хоть как нужно напряжение сбросить. Или я за себя не ручаюсь.
А она смотрит, и это еще хлеще заводит. Словно я сейчас в её лоно долблюсь, а не в пустоту. Накрывает меня с головой, в глазах темнеет, в ушах кровь ревёт.
С облегчением выпускаю струю себе на живот и только тогда осознаю, что картина эта не для девственницы точно была.
Только поздно. Я уже это сделал.
Заняло-то всего несколько секунд, ничего страшного не произошло. Но у Эль такое лицо, будто её стоя выключило. Никак в себя не придёт.
И вот эта её реакция потрясения будто в самое моё сердце выстрелом попадает. Прошивает насквозь электрическим разрядом, воспламеняет вены, сбивает дыхание. У меня снова встаёт!
Откидываюсь на подушку, похлопываю довольно по матрасу рядом с собой.
— Видишь, как сильно хочу тебя? — доверительно сообщаю в надежде на сострадание. — Возвращайся обратно, ещё тебя поласкаю.
Отвисает.
Поднимает глаза и глядит на меня так, словно я — монстр, на её глазах сожравший младенчика.
— Фу! — выдаёт.
И так морщится, будто я заставил её грязный носок лизнуть.
— Меня сейчас стошнит.
Так, а вот это вот мне уже не нравится! Что значит — стошнит?!
Я тут перед ней душу обнажил, а она в неё плюнула!
Убираю член под одеяло и сердито хмурюсь.
А девица кулачки свои сжимает и так дышит, будто из дома воздух весь выкачали. Пятнами багровыми опять покрывается.
— Ты вообще страх потерял?! — вопит. — Как ты мог это своё… — рукой машет в сторону члена, который теперь не видит, — передо мной вот так… вывалить. И это вот своё… делать!
И рукой так показательно двигает, что я опять чувствую прилив крови к паху. Очень, твою мать, сильный.
— Так ты убежала, — не понимаю её возмущения, — что ещё оставалось?
— Что еще?! — ресницами хлопает оторопело. — Не делать… своего этого!
— Как же не делать, когда сводит всё? — мы как будто на разных языках говорим, друг друга не понимаем совсем. — Ты же не дала! Сама удовольствие получила, а меня на серединке бросила. Могла бы помочь, но нет. Вот и пришлось как-то справляться. Это, между прочим, больно, когда прервано!
Глаза у неё такие круглые от моих слов становятся, что я вообще перестаю что-либо понимать. Каждая моя фраза будто под дых её ударяет.
— Ну хотя бы… — выдыхает она и глаза отводит, рисуя в воздухе неопределённый жест рукой, — не при мне…
— Ты сама смотрела, тебя никто не держал, — напоминаю, и её щёчки опять становятся обольстительно-пунцовыми.
И хочу я её в этот момент просто до невозможности! Чтобы подо мной вот так же заливалась румянцем, чтобы дрожала и постанывала, и просила большего.