– Сейчас.
Пошел я искать Калину Ивановича посоветоваться. На крыльце встретил Антона.
– Вот показал дорогу с продналогом, а теперь…
– Принимайте, Антон Семенович, оправдаемся.
Принимать было нельзя, не принимать тоже нельзя. Почему, спрашивается, у одного Ваця приняли, а другому отказали?
– Иди, принимай сено, я пока расписку напишу.
И еще приняли мы воза два объемного фуража и пудов сорок овса.
Ни жив ни мертв ожидал я расправы. Антон внимательно на меня поглядывал и еле-еле улыбался одним углом рта. Зато он перестал сражаться со всеми потребителями транспортной энергии, охотно выполнял все наряды на перевозки и в конюшне работал, как богатырь.
Наконец я получил краткий, но выразительный запрос:
«Предлагаю немедленно сообщить, на каком основании колония принимает продналог.
Райпродкомиссар Агеев»
Я даже Калине Ивановичу не сказал о полученной бумажке. И отвечать не стал. Что я мог ответить?
В апреле в колонию влетела на паре вороных тачанка, а в мой кабинет – перепуганный Братченко.
– Сюда идет, – сказал он, задыхаясь.
– Кто это?
– Мабудь, насчет соломы… Сердитый.
Он присел за печкой и притих.
Райпродкомиссар был обыкновенный: в кожаной куртке, с револьвером, молодой и подтянутый.
– Вы заведующий?
– Я.
– Вы получили мой запрос?
– Получил.
– Почему вы не отвечаете? Что это такое, я сам должен ехать! Кто вам разрешил принимать продналог?
– Мы принимали продналог без разрешения.
Райпродкомиссар соскочил со стула и заорал:
– Как это так – «без разрешения»? Вы знаете, чем это пахнет? Вы сейчас будете арестованы, знаете вы это?
Я это знал.
– Кончайте как-нибудь, – сказал я райпродкомиссару глухо, – ведь я не оправдываюсь и не выкручиваюсь. И не кричите. Делайте то, что вы находите нужным.
Он забегал по диагонали моего бедного кабинета.
– Черт знает что такое! – бурчал он как будто про себя и фыркал, как конь.