— Да, — уважительно произнес художник, — я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился.
— Евреи? — настала очередь удивиться детективу. — Вы думаете, я еврей?
— Но… Ваша фамилия… Тильман…
Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло.
— Дорогой Христиан, — сказал детектив, отсмеявшись. — Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно?
— Я… что-нибудь не так…
— Вам назвали мое имя по телефону?
— Ян ван Веер, да. Вы его знаете.
— Безусловно. Мое имя Тиль. Фамилия — Манн. Тиль Манн. А вам послышалось…
— О Господи, — простонал Ритвелд. — Извините… Простите, я не хотел…
— Не хотели — что?
— Обидеть вас.
— Почему вы могли меня обидеть, назвав евреем?
— Ну, я не знаю, люди по-разному относятся…
— Дорогой Христиан, — сухо сказал Манн, выпрямившись в кресле, насколько это было возможно, сидя на мягком, проваливавшемся сиденье, — давайте вернемся к делу.
— Да-да… — поспешил согласиться художник.
— Итак, я изложу последовательность событий, имеющих, возможно, отношение к смерти Койпера. Семь лет назад он по вашему заказу написал копии картин. Копии были доставлены в типографию Кейсера для того, чтобы сделать с них клише для печати. В ту же ночь типография сгорела дотла — картины тоже. Никто не знал, что сгорели копии. Вы и Кейсер получили страховку и семь лет ни словом не обмолвились о том, что картины целы. Вы хранили их все это время… где, кстати?
— А? Да, хранил. В мастерской. В подсобке. Иногда я смотрел на них и мечтал…
— Мечтали все-таки выставить эти шедевры — вы ведь и сами полагали, что картины прекрасны. И придумали, как вам показалось, гениальный ход: сообщили прессе, что восстановили картины по памяти. Хорошо потрудились. Все получилось один к одному. Замечательно. Вы устроили вернисаж, и критика единодушно решила, что «новые» картины гроша ломаного не стоят.
— Ну, это слишком! — запротестовал Ритвелд. Он даже встал со скамеечки и принялся ходить по комнате, исчезнув из поля зрения детектива. — Это вы совсем…
— Хорошо, — не стал спорить Манн. — Но пролежавшие семь лет картины почему-то показались вовсе не такими замечательными, оценки изменились, цена упала. Из чего следует, что оценки произведений искусства — чистая вкусовщина и конъюнктурщина.
— Вы так считаете? — сказал голос Ритвелда откуда-то со стороны окна.
— А вы — нет? Вы считаете, что картины, пролежав семь лет, потеряли художественную ценность?
— Они стали лучше! Они… В них появилось что-то, чего раньше не было! Я-то это вижу!
— Изменились вы, а не картины, — вздохнул Манн. — Впрочем, не будем спорить. Дальше. На следующий день после вернисажа Койпера находят мертвым. Врачи говорят — сердечный приступ. Вы утверждаете, что произошло убийство.
— Да, и хочу, чтобы вы это распутали, — твердо сказал художник.
Манн уперся обеими руками в подлокотники и попытался рывком подняться из кресла, которое вело себя подобно хищному южноамериканскому дереву-людоеду, заглатывающему свою жертву. Рывком не получилось, и детектив сполз к краю сиденья, оттолкнулся от спинки и бросил тело вперед — в следующую секунду он понял, что стоит на коленях перед камином и руками упирается в полешницу дров. Нелепая поза, и пальцы наверняка в пыли…
— Что с вами? — воскликнул Ритвелд, но не сделал и шага, чтобы помочь Манну подняться: наверняка он не в первый и даже не в десятый раз устраивал этот фокус со своими гостями и наблюдал, как человек корчится, оказавшись в нелепой и, возможно, непристойной позе. Милый фокус. О характере хозяина он говорил больше, чем его картины.
Манн поднялся, обтер пальцы лежавшей на каминной полке салфеткой, подошел к Ритвелду, стоявшему у окна, и только теперь, впервые за время разговора, посмотрел художнику в глаза.
— Вы действительно хотите знать правду? — требовательно спросил он. — Какой бы она ни была?