Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.
В Лас-Вегасе, округ Кларк, штат Невада, двое могут пожениться, если невеста поклянется, что ей уже исполнилось восемнадцать (или у нее есть письменное согласие родителей), а жених – что ему уже исполнился двадцать один (или у него есть письменное согласие родителей). За разрешение на заключение брака придется заплатить пять долларов. (По воскресеньям и в праздничные дни – пятнадцать. Суд округа Кларк выдает разрешение в любое время дня и ночи, прерываясь лишь с полудня до часу, с восьми до девяти вечера и с четырех до пяти утра.) Больше ничего не нужно. В штате Невада, единственном среди всех Соединенных Штатов, не требуют ни результатов анализа крови, ни ожидания до и после выдачи разрешения на брак. Если ехать из Лос-Анджелеса через Мохаве, то посреди пустыни, задолго до того, как огни Лас-Вегаса замаячат на горизонте, в лунном пейзаже меж гремучих змей и мескитовых деревьев вырастают знаки «Хотите пожениться? Бесплатная справочная – первый съезд со Стрипа». Вероятно, в четверг, 26 августа 1965 года, между 21:00 и полуночью брачная индустрия Лас-Вегаса достигла пика своей операционной эффективности; этот в иных отношениях ничем не примечательный четверг был, согласно президентскому указу, последним днем, когда любой мужчина мог избежать призыва в армию, заключив брак. Властью, данной округом Кларк и штатом Невада, сто семьдесят одну пару объявили мужем и женой, а шестьдесят семь из них услышали заветную фразу из уст мирового судьи мистера Джеймса Бреннана. Мистер Бреннан провел одну свадьбу в отеле «Дюны» и еще шестьдесят шесть – в своем кабинете. С каждой пары он взял по восемь долларов. Одна из невест одолжила фату другим шестерым. «Вместо пяти минут я тратил по три на пару, – позднее рассказывал мистер Бреннан о своем подвиге. – Мог бы поженить их всех разом, en masse, но это ведь люди, а не скот. Им хочется по высшему разряду – не каждый же день вступаешь в брак».
Но чего на самом деле хочется людям, заключающим брак в Лас-Вегасе, если говорить об их «желаниях» в самом широком смысле, – занятная и противоречивая история. Лас-Вегас, как ни одно другое американское поселение, полон аллегорий и крайностей, он экстравагантен и соблазнителен в своей продажности и обещании сиюминутных удовольствий; здесь правят бал бандиты, девушки по вызову и служащие дамских комнат с амилнитритовыми попперсами в нагрудных карманах форменных рубашек. Практически все отмечают, что в Лас-Вегасе не существует «времени», здесь нет ни дня, ни ночи, ни прошлого, ни будущего (редкое казино в Лас-Вегасе обращалось с понятием времени столь бесцеремонно, как «Гарольдс клаб» в Рино, где днем и ночью в случайное время выходил размноженный на мимеографе «бюллетень» с новостями из внешнего мира); нет там и сколько-то логичного представления о том, в какой точке пространства находишься. Вот ты стоишь на шоссе посреди огромной недружелюбной пустыни и смотришь на восьмидесятифутовую мерцающую вывеску, на которой написано «Звездная пыль» или «Дворец Цезаря». Допустим. Но что это объясняет? Ни того, ни другого географически здесь быть не может, отсюда и ощущение, что любое событие в этом городе не имеет никакого отношения к «реальной жизни». Карсон и Рино – это типичные фермерские городки американского Запада, за которыми стоит некий исторический императив. Но Лас-Вегас – другое дело. Он как будто существует лишь в глазах смотрящего. Этот город интригует и удивляет, и всё же мне неясно, откуда в таком месте у людей берется нестерпимое желание надеть атласное свадебное платье цвета слоновой кости от Присциллы Киддер с отделкой кружевом шантильи, зауженными рукавами и пристежным шлейфом.
Тем не менее брачная индустрия Лас-Вегаса взывает именно к этим человеческим порывам. «Искренность и достоинство с 1954 года» – гласит вывеска одной из свадебных часовен. В Лас-Вегасе таких часовен девятнадцать, и каждая из них в отчаянной борьбе за клиентов обещает более оперативные, качественные, и, по умолчанию, искренние услуги, чем соседняя: «Лучшие свадебные фото!», «Граммофонная запись бракосочетания!», «Церемония при свечах!», «Номера для новобрачных!», «Бесплатный трансфер из мотеля к месту бракосочетания и обратно!», «Церковные и гражданские церемонии!», «Гримерка!», «Цветы!», «Кольца!», «Дадим объявление в газете!», «Предоставим свидетелей!», «Обеспечим местом на парковке!» Эти услуги, как и почти всё в Лас-Вегасе (бани, обналичивание чеков, продажа и аренда шуб из шиншиллы), доступны круглые сутки, семь дней в неделю. Вероятно, в Лас-Вегасе свадьба – тот же покер: надо играть, пока карта идет.
Что касается часовен Стрипа с их колодцами желаний, бумажными витражами и искусственными цветами, больше всего в них поражает то, что они существуют не только ради простого удобства и не только затем, чтобы танцовщицы и начинающие артисты могли узаконить случайную связь. Конечно, случается и такое. (Однажды около одиннадцати вечера я видела, как из часовни вывалилась невеста в ярко-оранжевом мини-платье с копной огненных волос. Ее поддерживал жених, похожий на никому не нужного племянника, которого в фильмах про мафию убивают первым. «Мне надо забрать детей! – вопила невеста. – Надо встретить няню, у меня в полночь выступление». «Что тебе точно надо, – говорил ей жених, распахивая дверь кадиллака и наблюдая, как она заваливается на сиденье, – так это протрезветь».) И всё же свадьба в Лас-Вегасе – это не только вопрос «удобства». Здесь продают «милую свадьбу под ключ», факсимильную копию полноценного ритуала, юношам и девушкам, которые не знают, как за это взяться, как организовать всё самим, как сделать всё «правильно». Весь день и весь вечер на бульваре Лас-Вегас-стрип празднуют самые настоящие свадьбы – люди толпятся под яркими огнями на перекрестках, неловко переминаются с ноги на ногу на парковке гостиницы «Фронтир», пока вокруг бегает фотограф от Маленькой часовни Запада («Место, где женятся звезды!»), удостоверяющий торжественное событие: вот невеста в фате и белых атласных туфельках, жених в белом смокинге, с ними один-два свидетеля, сестра или лучшая подруга в ярко-розовом платье подружки невесты, вуалетке и с букетиком гвоздик. Органист играет «Любовь придет, и навсегда», а затем пару тактов из «Лоэнгрина». Мать плачет; отчим, который чувствует себя неловко в отведенной ему роли, приглашает сотрудницу часовни выпить вместе с ними в «Сэндз». Та отказывается, профессионально улыбаясь; она уже переключила внимание на другую компанию, которая ожидает снаружи. Одна невеста выходит, следующая заходит, и на двери часовни вновь загорается надпись: «Пожалуйста, подождите: идет бракосочетание».
Когда я в прошлый раз была в одном из ресторанов на Лас-Вегас-стрип, за соседним столом праздновали очередную свадьбу. Церемония состоялась только что; на невесте всё еще было свадебное платье, у матери – бутоньерка. Скучающий официант разливал по нескольку глотков розового шампанского («за счет заведения») всем, кроме невесты – ей по возрасту еще не полагалось. «Тут нужно что-нибудь покрепче», – с мрачной усмешкой процедил отец невесты только что обретенному зятю; непременные шутки о первой брачной ночи звучали чересчур оптимистично: с одного взгляда на невесту становилось понятно, что она беременна. Выпили еще по бокалу шампанского (уже не за счет заведения), как вдруг невеста залилась слезами. «Всё было так мило, – всхлипывая, проговорила она. – Прямо как я мечтала».
Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме
Основа расшатывалась. Страну захлестнула волна уведомлений о банкротстве и объявлений о публичных торгах; сообщения о бытовых убийствах, пропавших без вести детях и брошенном жилье стали обычным делом, а вандалы писали с ошибкой слова из четырех букв на стенах домов. Люди исчезали семьями, оставляя за собой шлейф поддельных чеков и документов о конфискации имущества. Подростки перемещались между пылающими городами, отторгая от себя прошлое и будущее подобно тому, как змеи сбрасывают кожу. Этих детей не научили играть в игры, скрепляющие общество воедино, и теперь научиться этому им было неоткуда. Пропадали люди. Пропадали дети. Пропадали родители. Оставшиеся дежурно заявляли о пропаже в полицию, а затем возвращались к своей жизни.
Страна не была охвачена революцией. Страна не находилась под осадой вражеских войск. Этой страной были Соединенные Штаты Америки на исходе холодной весны 1967-го, когда рынок развивался стабильно, уровень валового национального продукта был высок, великое множество сознательных людей верило в высокие общественные идеалы и казалось, что самые смелые надежды вот-вот станут реальностью, а светлое будущее нации уже не за горами. Но мечтам этим не суждено было сбыться, и люди всё отчетливее это понимали и готовились к худшему. Ясно было только одно: мы абортировали самих себя и потерпели неудачу, устроив кровавое месиво, так что я не придумала ничего более подходящего, чем отправиться в Сан-Франциско. В Сан-Франциско, где внутреннее кровотечение уже начало окрашивать ткани общества. В Сан-Франциско, куда стекались со всей страны пропавшие дети, которые теперь называли себя «хиппи». Тогда, на исходе холодной весны 1967-го, я и сама не знала, чего ищу в Сан-Франциско, а потому решила остаться там на некоторое время и постепенно обзавелась друзьями.
Объявление на Хейт-стрит в Сан-Франциско:
Я разыскиваю человека по кличке Глаз-алмаз – говорят, что сегодня днем у него на Хейт-стрит дела, – и потому внимательно смотрю по сторонам, притворившись, что читаю объявления в «Психоделической лавке», когда какой-то парнишка лет шестнадцати-семнадцати садится на пол неподалеку от меня.
Спрашивает: «Что-то ищешь?»
Отвечаю, что, в общем-то, нет.
«Уже три дня сам не свой», – начинает парень. Затем рассказывает, что ширяется метом, о чем я уже догадалась: он даже не стал спускать рукава, чтобы скрыть следы от уколов. Он приехал из Лос-Анджелеса несколько недель назад (сколько именно, не помнит), а теперь собирается в Нью-Йорк, если найдет попутку. Показываю ему объявление, в котором обещают подвезти до Чикаго. Парень спрашивает, где это. Интересуюсь, откуда он. «Отсюда», – отвечает он. Нет, а вообще? «Сан-Хосе, Чула-Виста, не знаю. Моя мать в Чула-Висте».
Через несколько дней я встречаю его в парке Золотые Ворота, где играют Grateful Dead. Спрашиваю, нашел ли он попутку до Нью-Йорка. «Говорят, в Нью-Йорке голяк», – бросает он.
В тот день Глаз-алмаз на Улице так и не появился, но мне сказали, что, возможно, я застану его дома. Три часа дня, Глаз-алмаз еще не вставал. На диване в гостиной кто-то лежит, на полу, под плакатом Аллена Гинзберга, спит какая-то девушка, еще пара девушек в пижамах заливают кипятком растворимый кофе. Одна из них знакомит меня со своим другом на диване. Тот протягивает руку для приветствия, но не встает, потому что голый. У нас с Глазом-алмазом есть общий знакомый, но при посторонних он его имени не называет. «Тот, с кем ты разговаривала», «человек, о котором я говорил» – так он его обозначает. Тот человек – коп.
В комнате очень жарко, девушке на полу нездоровится. Глаз-алмаз говорит, что она спит уже сутки. «Вопрос, – обращается он ко мне. – Хочешь травы?» Я говорю, мне пора идти. «Хочешь, – говорит Глаз-алмаз, – бери». Когда-то он прибился к «Ангелам» в Лос-Анджелесе, но с тех пор прошло уже несколько лет. «Я тут подумал, – делится он, – основать улетную религиозную секту. Назову „Подростковая миссия“».
Дон и Макс хотят сходить поужинать, но, поскольку Дон увлекся макробиотикой, мы снова идем в Японский квартал. Макс рассказывает, как ему живется с тех пор, как он избавился от всех фрейдистских заморочек среднего класса. «Завел себе чувиху. Уже несколько месяцев с ней. Бывает, готовит она что-нибудь особенное, а меня три дня нет, потом прихожу, говорю, что мял другую девчонку. Ну, она, может, покричит, а я ей говорю: „Детка, ну такой уж я“. А она смеется и говорит: „Да, такой уж ты, Макс“». Он утверждает, что это работает и в обратную сторону. «Если она скажет, что хочет отыметь Дона, я ей скажу: „Окей, отрывайся, детка“».
Макс относится к своей жизни как к торжеству над «нельзя». Среди того, что нельзя, к двадцати одному году за его плечами пейот, алкоголь, мескалин и метамфетамин. После трех лет метамфетаминовых трипов между Нью-Йорком и Танжером Макс открыл для себя кислоту. Пейот он впервые попробовал в школе для мальчиков в Арканзасе, а потом у Залива встретил «парнишку-индейца, который делал то, что нельзя. С тех пор каждые свободные выходные я срывался стопом в Браунсвилл, Техас – за семьсот миль, – чтобы вырубить пейота. Там на улицах пейот шел по тридцать центов за голову». Макс побывал в большинстве учебных заведений и модных клиник в восточной части США, но нигде не задерживался – его излюбленным способом спастись от скуки был побег. Например, как-то Макс оказался в больнице в Нью-Йорке. «Дежурная медсестра была улетная черная тетка, а днем на процедуры приходила девчонка из Израиля, интересная, но по утрам делать было особо нечего, так что я свалил».
Мы подливаем себе еще зеленого чая и обсуждаем, не поехать ли в Малакофф-Диггинс, что в округе Невада. Там какая-то новая коммуна, и Макс считает, что будет улетно принять кислоты на раскопе. Он предлагает выдвигаться на следующей неделе или через одну, ну или в любое время – главное, пока очередь не дошла до его дела. Почти всех, с кем я знакомлюсь в Сан-Франциско, в обозримом будущем ждут в суде. Я никогда не спрашиваю почему.
Мне по-прежнему интересно, как Максу удалось избавиться от всех фрейдистских заморочек среднего класса, и я спрашиваю, может ли он назвать себя абсолютно свободным.
– Не, – говорит он. – У меня ж кислота.
Макс принимает по одной марке в 250–350 микрограммов каждые шесть-семь дней.
В машине Макс и Дон по очереди затягиваются косяком. Мы едем в Норт-Бич, чтобы выяснить, не хочет ли Отто, у которого там подработка, с нами в Малакофф-Диггинс. Отто что-то втюхивает каким-то инженерам-электроникам. Те не без интереса смотрят на нас; думаю, потому что у Макса индейская повязка и колокольчики. Макс не особенно жалует инженеров-гетеросексуалов с их фрейдистскими заморочками. «Ты только глянь, – говорит он. – Сначала во всё горло орут: „Извращенцы!“ – а потом тащатся в Хейт-Эшбери за девчонками-хиппи, потому что те не против потрахаться».
Мы так и не успеваем спросить Отто о поездке: ему очень хочется рассказать мне о знакомой четырнадцатилетке, которую недавно в Парке загребли копы. Говорит, она просто шла со своими учебниками, никого не трогала, как вдруг ее замели в участок и устроили ей вагинальный досмотр. «В четырнадцать лет – и залезли прямо туда!» – возмущается Отто.
– Она тогда от кислоты отходила, – добавляет он. – Так себе трипанула небось.
Звоню Отто на следующий день узнать, может ли он связаться с этой девушкой. Выясняется, что она очень занята – репетирует школьную постановку «Волшебника страны Оз». «Дорога из желтого кирпича зовет», – говорит он. Отто весь день было плохо. Он думает, ему продали кокаин пополам с мукой.
Вокруг рок-групп вечно вьются молоденькие девушки – те же, что раньше вились вокруг саксофонистов; они питаются славой, силой и сексом, которые исходят от музыкантов на сцене. Сейчас в Сосалито на репетиции Grateful Dead три такие девушки. Они все хорошенькие, у двух из них еще по-детски пухлые щеки, одна кружится в танце с закрытыми глазами.
Спрашиваю, чем они занимаются.
– Ну, я тут часто бываю, – отвечает одна.
– Ну, я вроде как знаю группу, – говорит вторая.