Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.
– Дети и цветы, – с придыханием произносит симпатичная девчушка. – Как это прекрасно, в этом же весь смысл.
– Гинзберг как-то заезжал сюда на выходные, – вспоминает мечтательный юноша с золотистыми кудрями. – Привез нам сборник сраных американских баллад, мы его сожгли. – Он хихикает. Подносит к окну фиолетовый стеклянный шарик и вертит его на свету. – Это Джоан подарила, – говорит он. – Однажды вечером она устроила вечеринку, и мы дарили друг другу подарки. Как на Рождество, только было не Рождество.
Институт расположился в оштукатуренном глинобитном доме среди желтых холмов и пыльных кустарниковых дубов Верхнего Кармел-Вэлли. Изорванную сетчатую изгородь подпирают олеандры, и нигде не видно ни единой вывески, ни единого знака. До 1950-х здание занимала маленькая, в одну классную комнату, школа. Затем в нем расположилась лаборатория, где делали крем от аллергии на ядовитый плющ «Хелп-ми-Ханна», и небольшое производство гильз, но ни первое, ни второе, по-видимому, не представляли такой угрозы ценам на недвижимость, какая исходила от мисс Баэз. Она купила это здание осенью 1965 года, когда окружная градостроительная комиссия сообщила ей, что, согласно правилам территориального планирования, она не имеет права содержать Институт в личном доме, который стоит на десятиакровом участке неподалеку. Мисс Баэз – вице-президент Института и его спонсор; взнос в 120 долларов, который студенты платят за курс длительностью полтора месяца, включает размещение в жилом доме в Пасифик-Гроув, но совсем не покрывает расходов Института. Мисс Баэз не только вложила 40 тысяч долларов в покупку дома, но и платит зарплату Айре Сэндперлу – президенту Института, модератору встреч и, по существу, серому кардиналу организации. «Может показаться, что вклад наш пока невелик, – говорит Айра Сэндперл. – Но иногда самые малые дела меняют ход истории. Вспомните бенедиктинцев».
В определенном смысле рассказывать о Джоан Баэз, не упомянув Айру Сэндперла, невозможно. «Кто-то из градостроительной комиссии сказал мне, что мне очки втирает чокнутый маргинал, – со смехом признается мисс Баэз. – Айра тогда сказал, что очков у него нет, только борода». Айра Сэндперл, сорокадвухлетний уроженец Сент-Луиса, носит бороду, очень короткую стрижку и пацифик на лацкане вельветового пиджака, у него блестящие глаза миссионера, трескучий смех и в целом вид человека, который всю жизнь идет к своей мечте какой-то неуловимо, но безнадежно кривой дорожкой. Он долгое время вращался в пацифистских кругах Сан-Франциско, Беркли и Пало-Альто, и, когда им с мисс Баэз пришла в голову идея основать Институт, работал в книжном магазине.
Айра Сэндперл познакомился с Джоан Баэз, когда ей было шестнадцать, на встрече квакеров в Пало-Альто, куда ее привел отец. «Уже тогда в ней было что-то волшебное, она была не похожа на остальных, – вспоминает Сэндперл. – Помню, однажды она пела на мероприятии, где я выступал с речью. Публика так прониклась, что я сказал ей: „Дорогая, когда вырастешь, пойдем с тобой проповедовать“». Он улыбается и широко разводит руки.
По словам Айры Сэндперла, они сблизились, когда отец мисс Баэз уехал в Париж в качестве советника при ЮНЕСКО. «Я был старшим из ее друзей, так что логично, что Джоан ко мне потянулась». Айра Сэндперл был с Джоан на демонстрациях в Беркли осенью 1964 года. «Мы были теми самыми внешними подстрекателями, о которых так много говорят, – рассказывает он. – Мы хотели превратить ненасильственное движение в движение против насилия. Джоан тогда буквально вытащила движение из болота, хотя сейчас ребята вряд ли это признают».
Спустя примерно месяц после событий в Беркли Джоан Баэз обратилась к Айре с просьбой взять ее в ученицы на год. «Ее окружали политически подкованные люди, – объясняет он. – Эмоций было много, но она совершенно не владела политической, экономической, исторической и социологической базой для разговора о ненасилии».
– Я очень смутно представляла себе, о чем речь, – перебивает она, суетливо зачесывая волосы назад. – Сейчас я хочу иметь более четкое представление.
Вместо года индивидуального обучения для Джоан Баэз они решили организовать бессрочную школу для всех, и в конце лета 1965 года состоялся первый набор. Институт не ассоциирует себя с какими бы то ни было политическими движениями («Некоторые молодые люди пытаются втянуть нас в очередную мясорубку», – считает мисс Баэз), и организаторы действительно испытывают заметное недоверие к большинству активистских объединений. Айра Сэндперл, например, недолюбливал Комитет Дня Вьетнама, поскольку там считали ненасилие тактикой ограниченного действия, поддерживали системное распределение политических сил и даже выставили кандидатуру одного из своих лидеров в Конгресс, что в глазах Сэндперла было и вовсе кощунством. «Дорогая, я тебе вот что скажу. Когда президент подписывает Закон о гражданских правах, он кого зовет в свидетели? Адама Пауэлла? Нет. Он зовет Растина, Фармера, Кинга – а ведь никто из них не принадлежит к системным политическим силам». Он делает паузу, словно воображая тот день, когда раздастся телефонный звонок и их с мисс Баэз пригласят на подписание закона, запрещающего насилие. «Я не оптимист, дорогая, я просто надеюсь на лучшее. Это не одно и то же. Я надеюсь».
Газовый обогреватель то тускнеет, то разгорается, мисс Баэз смотрит на него, кутаясь в свободное шерстяное пальто. «Все говорят, я политически наивна. Так и есть, – говорит она, недолго помолчав. Джоан часто признается в этом незнакомым людям. – Как и те, кто занимается политикой. Иначе мы бы столько не воевали, не так ли?»
Открывается дверь, и входит невысокий мужчина среднего роста в самодельных сандалиях. Это Мануэль Гринхилл, менеджер мисс Баэз. Он работает с ней уже пять лет, но еще ни разу не был в Институте и ни разу не встречался с Айрой Сэндперлом.
– Наконец-то! – восклицает Сэндперл, вскакивая. – Тот самый бестелесный голос из телефона во плоти! Мэнни Гринхилл существует! И Айра Сэндперл тоже! Вот он я! Вот подлец!
Если у вас нет особых знакомств в тайных кругах протестного движения, встречи с мисс Баэз добиться сложно. В «Авангарде», Нью-Йоркском лейбле, на котором записывается Джоан, дают только бостонский номер Мэнни Гринхилла. «Попробуйте этот: код 415, префикс ДА 4, номер 4321», – хрипло диктует Мэнни Гринхилл. Это номер книжного магазина Кепплера в Пало-Альто, где когда-то работал Айра Сэндперл. В магазине записывают, кто звонил, узнают в Кармел-Вэлли, готовы ли там выслушать звонившего, и только тогда перезванивают и дают искомый номер. Однако и там вам ответит не сама мисс Баэз: трубку возьмет оператор телефонной службы. Он запишет номер, и, если вам повезет, через несколько дней или недель вам перезвонит Джуди Флинн, секретарша мисс Баэз. Мисс Флинн обычно сообщает соискателям, что «попробует связаться» с мисс Баэз. «Я ни с кем не встречаюсь, – отвечает та, ради кого задумывался этот сложный клубок неправильных номеров, отключенных телефонов и неотвеченных вызовов. – Я запираю ворота и надеюсь, что никто не придет. Но меня не оставляют в покое. Кто-то всё равно разбалтывает кому попало, где я живу».
Живет она уединенно. Читает, разговаривает с теми, кому разболтали, где она живет, иногда вместе с Айрой Сэндперлом бывает в Сан-Франциско, где встречается с друзьями и обсуждает движение за мир. Видится она в основном с двумя своими сестрами и Айрой. Она уверена, что дни, проведенные в Институте за разговорами с Сэндперлом, делают ее ближе к счастью, нежели всё, чем она занималась до сих пор. «И, конечно, пение мне в этом совсем не помогало. Я часто стояла на сцене и думала: „Я получаю тысячи долларов, и за что?“» О деньгах она распространяться не хочет («Кое-какие деньги у меня есть»), о своих планах ничего определенного не говорит. «Кое-что хочется попробовать. Рок-н-ролл и классическую музыку. Но я не собираюсь переживать из-за хит-парадов и продаж, потому что какой в этом смысл?»
Впрочем, где именно она хочет оказаться – вопрос открытый. Он ставит в тупик саму мисс Баэз и еще больше – ее менеджера. Когда его спрашивают о планах его самой знаменитой подопечной, Мэнни Гринхиллу остается только говорить о «массе планов», «новых направлениях» и «ее собственном выборе». Наконец, он цепляется за удобную тему: «Знаете, она недавно снялась в документальном фильме для канадского телевидения, у „Вэрайети“ отличный отзыв, давайте прочитаю».
Мэнни Гринхилл начинает читать. «Посмотрим… Вот они говорят: сначала „планировалось двадцатиминутное интервью, но когда представители канала Си-би-эс из Торонто увидели отснятый материал, они решили уделить особую…“ – он прерывается. – О, вот это вам интересно будет… Посмотрим. Они цитируют, что она говорит о мире… ну, вы знаете… вот она говорит: „Каждый раз, когда я приезжаю в Голливуд, меня тошнит“… так, это пропустим… вот… „она один в один изобразила Ринго Старра и Джорджа Харрисона“, – вот это возьмите, это отлично».
Мэнни Гринхилл надеется убедить мисс Баэз написать книгу, сняться в фильме и взяться уже наконец за рок-н-ролл. Доходы он обсуждать отказывается, хотя признается, вдруг сникнув, что «в этом году выйдет немного». Мисс Баэз позволила ему запланировать на 1966 год только один концерт (против обычных тридцати), за всю свою карьеру согласилась только на одно частное выступление и не появляется на телевидении. «Что ей делать на шоу Энди Уильямса?» – пожимает плечами Гринхилл.
– Однажды она спела с ним песню Пэта Буна, – добавляет он, – то есть она вполне способна на такое, но всё же. Чтобы она там пела с подтанцовкой – это совершенно не наш стиль». Гринхилл отслеживает политические выступления мисс Баэз и старается сделать так, чтобы ее имя не использовал кто попало. «Мы считаем так: если ее упоминают, значит, это концерт. А если ее не упоминают и мероприятие оказывается ей не по душе, то она может и свалить». Мэнни уже смирился с тем, что немалую часть расписания Джоан занимает Институт. «Знаете, – признается Гринхилл. – Я всегда поощрял ее политическую активность. Сам я в этом не участвую, но я заинтересованная сторона». Щурясь от солнца, он добавляет: «А может, я просто слишком стар для такого».
Поощрять «политическую активность» мисс Баэз по сути означает поощрять в ней чувствительность, потому что политика по-прежнему остается для нее делом, как она сама говорила, «смутным». Ее подход к политике инстинктивен и прагматичен и в чем-то напоминает подход Лиги женщин-избирательниц. «Честно говоря, коммунизм меня разочаровал», – вот ее последнее высказывание по теме. О недавних событиях пацифистского движения она говорит следующее: «Сжигать повестки в армию бессмысленно, сжигать себя еще более бессмысленно». В старших классах школы Пало-Альто она отказывалась соблюдать учебную тревогу не из теоретических соображений; она делала это потому, что «так было логичнее», ей казалось, что «учебная тревога не имеет смысла, неужели они все правда думали, что смогут спрятаться в убежище и выжить на запасах воды в канистрах». Она несколько раз выступала перед демократической верхушкой. Часто приводят следующие ее слова: «Я не знаю ни одного хорошего фолк-певца – республиканца», – вряд ли их можно назвать манифестом нового радикализма. Ее концертная программа включает некоторые мысли «об ожидании крушения». Вот они:
Несмотря на то что такая манера выражаться в устной речи мисс Баэз не свойственна, она, пусть и неосознанно, цепляется за порой искусственную и пустую невинность, буйство и способность удивляться – вечную примету юности. Конечно, именно эта открытость и уязвимость помогают ей «достучаться» до молодых, одиноких и не имеющих голоса, до всех тех, кто уверен, что никто больше не понимает, что такое красота, боль, любовь и братство. Сейчас, по прошествии лет, мисс Баэз иногда переживает, что стала для многих единственным воплощением всего истинного и прекрасного.
– Я сама не рада тому, что думаю об этом, – признается она. – Иногда я говорю себе: успокойся, Баэз, ты такая же, как все. Впрочем, и это мне тоже не нравится.
– Не у каждого есть такой голос, – нежно перебивает Айра Сэндперл.
– Ну, иметь свой голос – это неплохо, голос – это неплохо…
Она прерывается и долго разглядывает пряжку на туфле.
Теперь девушка, чья жизнь – хрустальная слеза, нашла свое место, место, где светит солнце, где можно ненадолго забыть всю неоднозначность этого мира, где все друг друга любят, где все нежны и откровенны. «Однажды мы сели в круг и по очереди рассказывали о себе, – говорит она. – И я обнаружила того мальчика… он сам в руки шел». Послеполуденное солнце чертит полосы на чистом деревянном полу, в ветвях кустарниковых дубов поют птицы, посреди комнаты на полу сидят красивые дети в пальтишках и слушают Айру Сэндперла.
– Айра, вы вегетарианец? – спрашивает кто-то лениво.
– Да, именно так.
– Расскажи им, Айра, – просит Джоан Баэз. – Это мило.
Он откидывается назад и смотрит в потолок. «Однажды я был в горах Сьерра-Невада, – он делает паузу. Джоан одобрительно улыбается. – Я видел, как прямо на голом камне растет величественное дерево, как оно тянется вверх. И я подумал, ну что ж, дерево, раз ты так хочешь жить, пусть! Хорошо! Я не буду тебя рубить. Не буду мучить. Всех нас объединяет одно: мы хотим жить».
– А как же овощи? – несмело спрашивает девушка.