Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.
В суде допрашивали четырнадцатилетнюю дочь Миллеров Дебби, которая ровным голосом рассказывала, как за неделю до происшествия они с матерью покупали в супермаркете канистру бензина. Допрашивали Сэнди Слейгл, которая приходила в суд каждый день, – она заявляла, что по меньшей мере единожды Люсиль Миллер помешала мужу совершить самоубийство, да еще такое, которое было бы похоже на несчастный случай и позволило бы получить двойную страховку. Допрашивали Венке Берг, миловидную норвежку двадцати семи лет, гувернантку Хейтонов, которая сообщала, что Артвелл Хейтон дал ей указание не подпускать Люсиль Миллер к его детям.
Бесконечно тянулись два месяца, дело не сходило с передовиц. Всё это время в Сан-Бернардино были расквартированы журналисты криминальной хроники Южной Калифорнии: Говард Гертель из «Таймс», Джим Беннет и Эдди Джо Бернал из «Геральд экзаминер». За эти два месяца дело Миллер исчезло с первой полосы «Экзаминера» лишь дважды, уступив списку номинантов на «Оскар» и материалу о смерти Стэна Лорела. Наконец, 2 марта, когда Тёрнер напоследок еще раз повторил, что это дело о «любви и алчности», а Фоли возразил, что его клиентку судят за измену, дело передали присяжным.
Пятого марта в 16:50 они вынесли вердикт: виновна в тяжком убийстве первой степени. «Она не убивала! – закричала Дебби Миллер, вскочив со своего места в зале, – Не убивала!» Сэнди Слейгл рухнула на стул и зашлась криком. «Сэнди, ради бога, хватит», – приказала ей Люсиль Миллер, и Сэнди тут же подчинилась. Но когда присяжные покидали зал, Слейгл выкрикнула: «Убийцы… Все до единого – убийцы!» В зал прошли помощники шерифа в тонких галстуках с надписью «Родео шерифа, 1965», а отец Люсиль Миллер, школьный учитель с печальным лицом, веривший в слово божье и в то, что желание увидеть мир не сулит ничего хорошего, послал дочери воздушный поцелуй.
Калифорнийская женская тюрьма Фронтера, куда поместили Люсиль Миллер, расположена там, где Юклид-авеню переходит в грунтовую дорогу, неподалеку от тех мест, где Люсиль Миллер еще недавно жила, ходила по магазинам и устраивала благотворительные вечера. Через дорогу пасутся коровы, поливалки орошают люцерну. В тюрьме Фронтера есть поля для софтбола и теннисные корты, и, если бы не колючая проволока по верху сетчатого забора, пока еще не скрывшаяся в кронах молодых деревьев, легко было бы принять это место за общественный колледж. В дни посещения на парковке появляются большие машины: «бьюики» и «понтиаки» дедушек с бабушками, сестер и отцов (мужья приезжают сюда нечасто), у некоторых на бампере наклейки «Поддержи местную полицию!»
Здесь содержится много калифорнийских убийц, девушек, которые неправильно поняли, что обещает им будущее. Дон Тёрнер отправил сюда Сандру Гарнер (а ее мужа – в газовую камеру в Сан-Квентине) после двойного убийства в пустыне в 1959 году, известного криминальным журналистам как «бутылочное убийство». Здесь же отбывает срок Кэрол Трегофф, осужденная за покушение на убийство жены доктора Финча в Вест-Ковине, неподалеку от Сан-Бернардино. Трегофф служит санитаркой в тюремной больнице, и именно она помогла бы ребенку Люсиль Миллер появиться на свет, решись та рожать во Фронтере. Но Люсиль предпочла рожать в другом месте и оплатила работу охранника у входа в родильную палату больницы Сан-Бернардино. За ребенком приехала Дебби Миллер, она нарядила малышку в белое платье с розовыми лентами. Ей разрешили выбрать имя, и она назвала девочку Кими Кай. Дети Миллеров теперь живут с Гарольдом и Джоан Лэнс. Люсиль же, вероятно, придется провести во Фронтере еще десять лет. Дон Тёрнер отозвал первоначальное требование смертной казни (по общему мнению, он запрашивал такое наказание только затем, чтобы, как выразился Эдвард Фоли, «в присяжные не попал ни один человек с малейшими зачатками человечности») и удовлетворился пожизненным заключением с возможностью условно-досрочного освобождения. Люсиль Миллер не нравится в тюрьме, и приспосабливается она с трудом. «Ей придется научиться смирению, – комментирует Тёрнер. – Ей пригодится ее умение очаровывать людей и использовать их в корыстных целях».
Новый дом Миллеров теперь пустует. Надпись на придорожном знаке гласит:
Миллеры так и не успели привести в порядок участок, и к облицовке из декоративного камня со всех сторон подступают сорняки. Антенна на крыше покосилась, а в мусорном баке навалена гора обломков семейной жизни: дешевый чемодан, детская игра «Детектор лжи». Там, где могла быть лужайка, стоит знак «Продается». Эдвард Фоли пытается подать апелляцию, но дело постоянно откладывается. «Итог судебного процесса всегда зависит от сочувствия, – устало говорит он. – Я не смог вызвать сочувствия к ней». Все уже порядком устали, устали и смирились, но только не Сэнди Слейгл, которая по-прежнему злится. Она живет в квартире близ Медицинского колледжа в Лома-Линде и изучает, как освещалось дело в криминальной прессе. «Я бы предпочла не говорить о Хейтонах, – отрезает она, не выключая диктофон. – Лучше расскажу, какой Люсиль замечательный человек и как несправедливо с ней поступили». Гарольд Лэнс и вовсе отказывается общаться с посетителями. «Не хотелось бы отдавать за так то, что можно продать», – приветливо объясняет он. Лэнсы уже пытались продать эту историю в журнал «Лайф», но «Лайф» покупать отказался. В окружной прокуратуре занимаются другими убийствами и не понимают, почему дело Миллер вызывает такой интерес. «Это было не самое интересное убийство», – лаконично отвечает Дон Тёрнер. Смерть Элейн Хейтон больше никто не расследует. «Вся необходимая информация у нас уже есть», – говорит Тёрнер.
Офис Артвелла Хейтона расположен этажом ниже офиса Эдварда Фоли. Некоторые в Сан-Бернардино говорят, что Артвелл Хейтон сильно переживал, другие утверждают, что нисколько. Возможно, он действительно не переживал, ведь в золотом краю, где мир каждый день рождается заново, прошлое не имеет власти над настоящим и будущим. Так или иначе, 17 октября 1965 года Артвелл снова женился – на миловидной гувернантке своих детей Венке Берг. Церемония прошла в Часовне Роз в пенсионном поселении близ Риверсайда. Затем в честь молодоженов устроили прием на семьдесят пять человек в обеденном зале Роуз-Гарден-Виллидж. На женихе был черный галстук, а в петлице сияла белая гвоздика. Невеста же в белом платье из матового шелка сжимала в руках букет из кустовых роз с ниспадающими до пола цветами стефанотиса. Тонкую тюлевую фату ее держала диадема, усыпанная мелким жемчугом.
Джон Уэйн: Песня о любви
Летом 1943 года восьмилетняя я с папой, мамой и младшим братом оказалась на авиабазе Петерсон-Филд в Колорадо-Спрингс. Месяцами дул горячий ветер, и казалось, что к августу всю арканзасскую пыль сдует в Колорадо, она пронесется над обшитыми брезентом бараками и временными взлетно-посадочными полосами и остановится, лишь разбившись о вершину Пайкс-пик. Таким летом делать было толком нечего: в один из дней состоялась презентация первого Боинга-29, событие заметное, но на полноценную программу на каникулы оно не тянуло. Был офицерский клуб, но без бассейна; единственное, что там было интересного, – это голубой искусственный дождь позади барной стойки. Дождь этот надолго завладел моим вниманием, но не могла же я глядеть на него всё лето, так что мы с братом пошли в кино.
Мы ходили на три-четыре дневных сеанса в неделю; кинотеатром служил темный Куонсетский ангар, в котором были расставлены складные стулья. Именно там летом 1943 года, когда улицы обжигал горячий ветер, я впервые увидела Джона Уэйна. Рассмотрела его походку, услышала голос. Услышала, как в картине «В старой Оклахоме» он говорит девушке, что построит ей дом «у изгиба реки, где растут тополя». Так уж вышло, что я выросла не той женщиной, которая могла бы стать героиней вестерна, а мужчины, которые мне встречались, пусть и были полны добродетелей и отвозили меня жить в разные места, которые я со временем полюбила, отнюдь не были Джонами Уэйнами и никогда не строили мне домов у изгиба реки, где растут тополя. В глубине души, где всё так же льет тот голубой искусственный дождь, я до сих пор мечтаю услышать эти слова.
Я рассказываю это не затем, чтобы излить душу или вспомнить всё, но хочу лишь показать, что Джон Уэйн, вихрем промчавшийся через мое, а быть может, и ваше детство, навеки предопределил очертания некоторых наших фантазий. Казалось невероятным, что этот человек может заболеть, что внутри него может зреть самый необъяснимый и неуправляемый недуг. Слухи рождали неясную тревогу, которая ставила под сомнение само наше детство. В мире Джона Уэйна распоряжаться мог лишь Джон Уэйн. «Едем, – говорил он. – По коням!» «Вперед» и «Мужчина должен делать то, что дóлжно». «Эй, привет», – говорил он, завидев девушку в лагере строителей, в поезде или просто на крыльце в ожидании наездника из высокой травы. Когда Джон Уэйн заговаривал, его намерения невозможно было истолковать превратно: его веская мужественность была видна даже ребенку. Мы рано поняли, что мир полон корысти, сомнений и обезоруживающей двусмысленности, но Джон Уэйн показал нам другой мир, и этот мир, существовал он в действительности или нет, определенно остался в прошлом. Это был мир, где мужчина мог быть свободен, мог создать собственный кодекс чести и следовать ему; мир, где мужчина, который делает, что должно, мог рассчитывать на то, что однажды подхватит подругу и поскачет с ней через лощину туда, где его ждет дом и свобода, а вовсе не больница, невесть откуда взявшаяся хворь, высокая кровать с букетами у изголовья, лекарства и натянутые улыбки. Туда, где в изгибе искрящейся реки утреннее солнце играет в ветвях тополей.
«Эй, привет!» А откуда он родом, этот наездник из высокой травы? Даже история его казалась идеальной, потому что истории как будто и не было – ничто не нарушало ход волшебной сказки. Урожденный Мэрион Моррисон, он появился на свет в Уинтерсете, штат Айова, в семье аптекаря. В детстве переехал в калифорнийский Ланкастер вместе с прочими переселенцами в землю обетованную, которую иногда называли «западным побережьем Айовы». Ланкастер не назовешь страной грез; это город в пустыне Мохаве, где ветер разносит пыль. Но всё же Ланкастер – калифорнийский город, и всего лишь год отделял Мэриона Моррисона от переезда в Глендейл, где пустоши пахнут иначе: это край апельсиновых рощ и антимакассаров, приличное место, перевалочный пункт на пути к кладбищу Форест-Лоун. Представьте себе Мэриона Моррисона в Глендейле. Сначала бойскаут, потом ученик школы Глендейл-Хай. Игрок футбольной команды Университета Южной Калифорнии, член студенческого братства Сигма Хи. Летние каникулы, подработка реквизитором на старой студии «Фокс», а там – встреча с режиссером Джоном Фордом, который разглядел идеальную форму, способную вместить все невысказанные мечты нации, гадающей, на каком перекрестке мы свернули не туда. «Вот черт! – говорил позже Рауль Уолш. – Этот сукин сын – настоящий мужик». Так спустя некоторое время мальчик из Глендейла стал звездой. Не актером, как он любил напоминать журналистам («Сколько раз вам повторять: я не играю, я разыгрываю!»), а звездой, и почти всю оставшуюся жизнь звезда по имени Джон Уэйн проведет с тем или иным режиссером на съемках в какой-нибудь глуши в поисках мечты.
В этой мечте не могло случиться ничего дурного, ничего такого, с чем нельзя справиться. Но кое-что всё же случилось. Сначала поползли слухи, за ними последовали заголовки. «Я показал мерзавцу, где РАКИ зимуют», – наконец объявил Джон Уэйн своим особенным голосом, низводившим смертельно опасные клетки до заурядных хулиганов, но даже так все почувствовали, что итог этой битвы предсказать невозможно, эту схватку Джон Уэйн мог проиграть. Нащупать границы иллюзии и реальности мне, как и всем, бывает трудно, и мне не очень-то хотелось встретить Джона Уэйна тогда, когда он сам, должно быть, испытывал те же затруднения. Однако именно так и случилось: в Мексике во время съемок, которые столько раз задерживала его болезнь, в той самой стране мечты.
Для Джона Уэйна это была 165-я картина. Для Генри Хэтэуэя – 84-я. 34-я для Дина Мартина, отрабатывавшего старый контракт с Хэлом Уоллисом, для которого, в свою очередь, это была 65-я независимая картина. Снимали вестерн под названием «Сыновья Кэти Элдер». После задержки в три-четыре месяца наконец удалось отснять в Дуранго натурные сцены, а сейчас подходили к концу павильонные съемки в студии Чурубуско неподалеку от Мехико-сити. Солнце пекло, воздух был чист, время было обеденное. Мексиканские парнишки из съемочной группы сосали ириски под перечными деревьями, техники засели в местечке неподалеку, где за один американский доллар можно было взять фаршированного лобстера и текилу, а самые ценные кадры, ради которых всё и затевалось, сидели вокруг большого стола в темной, похожей на пещеру столовой, ели huevos con queso и запивали пивом «Карта бланка». Небритый Дин Мартин. Мак Грей, который ходит за Мартином хвостом. Боб Гудфрид, ответственный за связи с общественностью в компании «Парамаунт», который прилетел, чтобы распорядиться о трейлере, человек с чувствительным желудком. «Чай с тостом, – наставлял он. – Вот самое то. На салат полагаться не стоит». Генри Хэтэуэй, режиссер, который Гудфрида, кажется, не слушал. И Джон Уэйн, который не слушал, кажется, никого.
– Невероятно долгая неделя, – в третий раз произнес Дин Мартин.
– Как ты можешь так говорить? – возмущенно воскликнул Мак Грэй.
– Не-ве-ро-ят-но дол-га-я не-де-ля, вот так и могу.
– Ты ведь не хочешь, чтобы она побыстрее закончилась?
– Скажу прямо, Мак. Я хочу, чтобы она закончилась. Завтра вечером сбрею эту бороду, доберусь до аэропорта, и адьос, амигос! Только меня и видели, мучачос!
Генри Хэтэуэй прикурил сигару и с нежностью похлопал Мартина по плечу:
– Не завтра, Дино.
– Генри, что ты еще решил доснять? Мировую войну?
Хэтэуэй снова похлопал Мартина по плечу и посмотрел куда-то вдаль. На другом конце стола заговорили о человеке, который несколько лет тому назад предпринял неудачную попытку взорвать самолет.
– Он всё еще за решеткой, – внезапно сказал Хэтэуэй.
– За решеткой? – Мартин на мгновение отвлекся от размышлений о том, как поступить с клюшками для гольфа – отправить домой с Бобом Гудфридом или поручить Маку Грею. – За что его посадили, если никто не погиб?
– За покушение на убийство, Дино, – мягко ответил Хэтэуэй. – Это тяжкое преступление.
– То есть даже если кто-нибудь только попытается меня убить, его посадят?
Хэтэуэй вытащил сигару изо рта и посмотрел через стол. «Меня бы кто пытался убить, до тюрьмы бы не дожил. Ты что скажешь, Герцог?»
Человек, к которому была обращена последняя реплика, очень медленно вытер рот, отодвинулся на стуле и встал. Вся жизнь, вся правда была в этом движении, которое тысячи раз становилось кульминацией в каждой из 165 картин, на мерцающих фронтирах и фантасмагорических полях боя, и сейчас, в столовой на студии Чурубуско близ Мехико-сити, напряжение вновь достигло высшей точки. «Точно, – прорычал Джон Уэйн. – Я бы такого прибил».