Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.

Мы и были такими поселенцами. Не уверена, что уроженцы восточного побережья хорошо понимают, что такое Нью-Йорк, каким предстает Нью-Йорк выходцам с Запада или Юга. Для тех, кто родился и вырос на Востоке, особенно для тех, чей дядя подвизался на Уолл-стрит и кто по субботам отправлялся в магазин игрушек «ФАО Шварц» или примерял ботиночки в «Бест», а позже стоял в ожидании под Билтморскими часами и танцевал под Лестера Ланина, Нью-Йорк – это просто город, пускай особенный, но вполне подходящий для жизни. Но для тех, кто ни разу не слышал о Лестере Ланине, для кого «Центральный вокзал» означал субботнюю радиопередачу, а Уолл-стрит, Пятая авеню и Мэдисон-авеню были и не улицами вовсе, но абстракциями (деньги, мода, торгаши), Нью-Йорк никогда не был просто городом. Мы рисовали в воображении таинственный оазис, куда стекается вся любовь, деньги и власть этого мира, сияющую и хрупкую мечту. Помыслить о том, чтобы «жить» здесь, значило свести чудесное к земному; в волшебном роскошном Шанду не живут.

Мне было сложно понять молодых женщин, для которых Нью-Йорк был не эфемерным Эшторилом, а реальным городом, женщин, которые покупали тостеры, меняли кухонные шкафчики и строили планы на будущее. В Нью-Йорке я ни разу не покупала мебель. Около года я жила по чужим квартирам, потом поселилась в районе Девяностых улиц и обставила квартиру предметами, которые отдал мне друг, разъехавшийся с женой. А когда съезжала оттуда (в те времена всё рушилось, я всё бросала), то не забрала даже зимнюю одежду и карту Сакраменто, которая висела в спальне на стене и напоминала мне о том, кто я. После я переехала на 75-ю улицу, в монашескую четырехкомнатную квартиру, которая занимала весь этаж. Слово «монашеский» может сбить с толку; от него веет некой благородной аскезой. Пока я не вышла замуж и вместе с моим супругом не приехала кое-какая мебель, в этих четырех комнатах был лишь дешевый двуспальный матрас на пружинах, который я заказала по телефону в день переезда, и два французских садовых стула, которые одолжил мне друг. (Сейчас я с удивлением вспоминаю, что у всех моих друзей были любопытные и заведомо неудачные идеи для заработка. Кто-то закупал за границей садовые стулья, которые не слишком хорошо продавались в «Хаммахер Шлеммере», кто-то пытался торговать в Гарлеме выпрямителями для волос, кто-то писал от чужого имени разоблачительные статьи о «Корпорации убийц» для воскресных изданий. Пожалуй, никто из нас не принимал эти занятия всерьез, нас куда больше интересовала собственная, частная жизнь.)

Из всего обустройства в той квартире я разве что завесила окна полотнами искусственного шелка, когда мне в голову пришло, что на меня хорошо подействует золотистый свет; я не потрудилась как надо утяжелить шторы, и всё лето длинное золотистое полотно то и дело оказывалось по ту сторону окна, путалось и промокало под проливным полуденным дождем. Мне было двадцать восемь, когда я вдруг обнаружила, что не все обещания будут сдержаны, что некоторые события необратимы, что, в конце концов, ничего не пройдет бесследно, и отзовется каждое промедление, каждое отложенное дело, каждая ошибка, каждое слово, всё.

Ведь в этом было дело? В обещаниях? Теперь, когда Нью-Йорк возвращается головокружительными вспышками с нездоровым количеством подробностей, мне иногда хочется, чтобы память наконец подсунула мне искажения, которыми она славится. Долгое время в Нью-Йорке я пользовалась духами «Флёр де рокай», потом – «Лер дю там», и теперь малейшая нотка этих ароматов способна закоротить процессы в моей голове на целый день. Я не могу вдохнуть запах жасминового мыла Анри Бенделя или особой смеси приправ, с которыми варят крабов, не вернувшись в прошлое. В одном чешском местечке где-то на Восьмидесятых улицах, куда я когда-то ходила за продуктами, стояли бочки с крабами. Мы привыкли, что запахи будят воспоминания, но на меня подобное воздействие оказывают и другие вещи. Простыни в бело-голубую полоску. Вермут с черносмородиновым ликером. Выцветшие ночные сорочки, которые в 1959 или 1960 году были еще совсем новые, шифоновые шарфы, которые я купила примерно тогда же.

Я полагаю, что многие, кто в молодости жил в Нью-Йорке, прокручивают в голове одни и те же сцены. Помню, как часто сидела в чьей-нибудь квартире в пять утра с легкой головной болью. Один мой друг по ночам не мог заснуть и знал еще несколько человек с такой же проблемой; мы вместе смотрели, как светлеет небо, допивали последний стакан безо льда и брели домой по чистым мокрым улицам (ночью шел дождь? мы никогда его не видели), у некоторых такси еще горели фары, а улицы озарялись только красными и зелеными огнями фонарей. Бары «Уайт роуз» открывались рано; помню, как сидела в одном из них перед телевизором в ожидании запуска ракеты с человеком на борту, ожидание длилось так долго, что момент запуска я пропустила, разглядывая таракана на кафельном полу. Мне нравились поникшие ветви на Вашингтон-сквер на рассвете, плоская однотонная Вторая авеню, пожарные лестницы и зарешеченные витрины магазинов, странные и пустые.

Довольно сложно ругаться в половине седьмого утра после бессонной ночи, возможно, по этой причине мы и не спали; мне нравилось это время дня. В той квартире на Девяностых на окнах были ставни, так что я могла поспать несколько часов перед работой. В те времена я могла работать после двух-трех часов сна и большого стакана кофе из «Чок фул о’натс». Мне нравилось ходить на работу, нравился размеренный порядок подготовки очередного номера журнала, нравилось, как пропечатываются два, четыре цвета, черно-белые страницы, а затем появляется Продукт, не абстракция, а вещь, непринужденно поблескивающая глянцем, вещь, которую можно найти в газетном киоске и взвесить в руке. Мне нравилась каждая мелочь вычитки и согласования макета, нравилось работать допоздна, когда журнал отправлялся в печать, читать «Вэрайети» и ждать звонка из редакторской. Из окна своего кабинета я видела метеосводку на здании Общества взаимного страхования жизни «Нью-Йорк» и огни, которые попеременно складывались в слова «ТАЙМ» и «ЛАЙФ» – «время» и «жизнь» – над Рокфеллер-плазой; это доставляло мне ту же неясную радость, какую я испытывала, гуляя по городу розовато-лиловыми летними вечерами и глядя по сторонам: на супницы фирмы «Лоустофт» в окнах на 57-й улице, на нарядных людей, которые пытались поймать такси, на деревья, едва зазеленевшие в полную силу, на переливы света и воздуха – на всё, что только могли посулить деньги и лето.

Прошло несколько лет, но это ощущение чуда осталось со мной. Я начала ценить одиночество, ощущение, что никому не нужно сообщать, где я и чем занимаюсь. В прохладные дни я любила ходить пешком от Ист-Ривер до Гудзона и обратно, а в теплые – гулять по Гринвич-Виллидж. Подруга оставляла мне ключи от своей квартиры в Вест-Виллидж, когда уезжала из города, и временами я переселялась к ней, потому что телефон начинал меня раздражать (видите ли, в цветок уже тогда прокрался червь), а этот номер был не у многих. Помню, однажды за мной заехал кое-кто из тех, кто знал этот номер; у нас обоих было похмелье, я порезала палец, открывая ему пиво, и расплакалась, мы пошли в испанский ресторан и пили «Кровавую Мэри» с гаспачо, пока нам не стало лучше. Тогда я не испытывала вины за то, что трачу на это время, потому что впереди была целая жизнь.

Даже под конец мне всё еще нравилось ходить на вечеринки – все подряд, плохие вечеринки, субботние посиделки, которые устраивали недавно женатые пары в Стайвесант-тауне, вечеринки в Вест-Сайде у писателей несостоявшихся или писателей, которых не печатали, где было дешевое красное вино и разговоры о том, чтобы поехать в Гвадалахару, вечеринки в Гринвич-Виллидж, гости которых работали в рекламных агентствах и голосовали за демократов реформистского крыла, вечеринки для прессы в «Сардис», самые чудовищные из всех. Вы, наверное, уже поняли, что я не из тех, кто учится на чужих ошибках, и что прошло много времени, прежде чем я перестала искать «новые лица» и усвоила тот урок, что преподал мне уставший от Нью-Йорка друг: вполне возможно пробыть здесь слишком долго.

Не могу точно сказать, когда ко мне начало приходить это осознание. Знаю, что в двадцать восемь мне было очень плохо. Мне казалось, я уже слышала всё, что мне говорят, и слушать дальше не было сил. Я больше не могла сидеть в баре у Центрального вокзала и внимать жалобам очередного посетителя на то, что его жена не справляется с прислугой, а сам он снова опоздал на поезд в Коннектикут. Мне было не интересно, какой аванс получали другие от своих издателей, как кому-то в Филадельфии не удался второй акт пьесы, не хотелось знать о каких-то людях, которые мне бы очень понравились, если бы я только согласилась познакомиться с ними. Я и так уже всех их видела. Я начала обходить стороной некоторые районы города. Я терпеть не могла Верхний Ист-Сайд по утрам в рабочие дни (что было особенно неприятно, поскольку я тогда работала в одном квартале оттуда), ведь каждый раз, когда я видела женщин, которые выгуливают своих йоркширских терьеров на Мэдисон-авеню или покупают что-то в «Гристедс», к горлу у меня подкатывала вебленовская тошнота. Вечно находились причины, по которым я не могла заставить себя пойти на Таймс-сквер днем или в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. Сегодня мне было не зайти в «Шраффтс», назавтра – в магазин «Бонвит Теллер».

Я причиняла боль тем, до кого мне было дело, и оскорбляла тех, до кого не было. Я оттолкнула человека, который был для меня ближе всех на свете. Я плакала, пока не переставала понимать, плачу я или нет, я плакала в лифтах, такси и китайских прачечных, а когда обратилась к врачу, он сказал, что это похоже на депрессию, и посоветовал сходить к «специалисту». Он даже дал мне имя и адрес психиатра, но я не пошла.

Вместо этого я вышла замуж, как оказалось, совсем не зря, хотя время я выбрала неудачное, потому что по-прежнему не могла ходить по Верхней Мэдисон-авеню по утрам, разговаривать с людьми и всё так же плакала в китайских прачечных. До тех пор я не понимала, что такое отчаяние, а может, не понимаю и сейчас, но в тот год я поняла сполна. Естественно, работать я не могла. Впрочем, я даже ужином себя обеспечить могла не всегда. Будто парализованная, я сидела в квартире на 75-й улице, пока с работы не звонил муж и не говорил, что не нужно беспокоиться об ужине и что мы можем встретиться в «Майклс пабе», в «Тутс шорс» или «Сардис». Однажды апрельским утром (мы поженились в январе) он позвонил и сказал, что хочет уехать из Нью-Йорка на какое-то время, возьмет неоплачиваемый отпуск на шесть месяцев и мы куда-нибудь поедем.

Это было три года назад, и с тех пор мы живем в Лос-Анджелесе. Многие наши знакомые из Нью-Йорка считают, что мы помрачились умом, и прямо говорят нам об этом. На это нет нормального, вменяемого ответа, и мы ограничиваемся стандартными фразами, которые произнес бы любой. Я твержу, что мы не смогли бы «позволить себе» жизнь в Нью-Йорке, что нам нужен «простор». Но имею в виду, что в Нью-Йорке я была молода, потом идеальный ритм сбился, и я уже больше не юная девушка. В последний раз я приезжала в Нью-Йорк в холодном январе, и все вокруг были уставшими или болели. Многие мои знакомые переехали в Даллас, сидят на антабусе или купили себе ферму в Нью-Гэмпшире.

Мы провели в Нью-Йорке десять дней, а затем вылетели послеобеденным рейсом в Лос-Анджелес; по дороге из аэропорта домой я видела луну над Тихим океаном, вдыхала аромат жасмина, и мы оба поняли тогда, что держать за собой квартиру в Нью-Йорке больше нет смысла. Несколько лет подряд я называла Лос-Анджелес Побережьем, но сейчас мне кажется, что это было очень давно.

Примечания

…Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме. – Стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе пришествие» (1919). Пер. Г. Кружкова.

О некоторых мечтателях золотой мечты

Эссе впервые опубликовано в 1966 году в журнале The Saturday Evening Post под заголовком How Can I Tell Them There’s Nothing Left.

…сухие раскаленные порывы Санта-Аны… – Санта-Ана – сильный, чрезвычайно сухой северо-восточный ветер, особенно характерный для Южной и Нижней Калифорнии осенью и зимой. Повышает пожароопасность в регионе и, набирая скорость при резком спуске с гор, обретает разрушительную силу.

…следующие сто лет в долину стекались те, кто рассудил, что заветные плоды принесут им процветание… – В 1857 году, перед своим исходом из Калифорнии, мормоны посадили в Сан-Бернардино первые апельсиновые деревья, о которых прежде ничего не было известно. С запуском ежегодного Национального фестиваля апельсинов в 1911 году Сан-Бернардино закрепил за собой звание столицы «Апельсиновой империи» – агломерации городов на юге Калифорнии, также известной как «Внутренняя империя». Цитрусовые были высажены в попытке стимулировать миграцию населения: они создавали образ Калифорнии как тропического рая, места, где может расти всё что угодно, и ценились очень высоко.

…набрать специальный номер, чтобы прослушать молитву. – К середине 1950-х годов технологии телефонной связи породили новый тип услуг «по звонку»: теперь можно было набрать специальный номер телефона и прослушать записанное на пленку сообщение. Устройство представляло собой телефонную линию, подсоединенную к автоответчику, который проигрывал запись на аудиокассете и автоматически отключался, когда запись заканчивалась. Технические возможности позволяли проигрывать записи длительностью до пяти минут, таким образом, это устройство было идеальным средством для полностью автоматизированного обмена информацией. Первые подобные системы для религиозных нужд (Dial-A-Devotion, Dial-A-Prayer, Dial-A-Sermon и др.) были установлены в церквях в 1955 году и сразу стали пользоваться большим успехом, став также модным увлечением. За период с конца 1950-х до начала 1960-х сотни американских церквей по всей стране установили у себя подобные системы, некоторые из них меняли записи на автоответчике особенно часто, порой по нескольку раз в день, чтобы звонящие всякий раз могли услышать новую молитву или проповедь.

…буквальное толкование сюжета «Двойной страховки»… – «Двойная страховка» (1943) – небольшой криминальный роман американского журналиста и писателя Джеймса Кейна, одного из основоположников литературного жанра «крутого» детектива. Роман послужил основой одноименного фильма 1944 года, режиссером которого выступил Билли Уайлдер, а сценаристом – еще один зачинатель «крутого» детектива, писатель Рэймонд Чандлер. Фильм «Двойная страховка» – одна из первых кинолент, снятых в жанре нуар, и эталонный образец этого жанра. Название и сюжет романа и фильма отсылают к существующей в 1940-х годах в США практике выплаты страховой суммы в двойном размере, если смерть застрахованного наступила в результате маловероятного несчастного случая. Дело Люсиль Миллер называли реальным воплощением этого сюжета, указывая на очевидные сходства; кроме того, выдвигались предположения о том, что Миллер могла «вдохновиться» на преступление этим фильмом, осознанно взяв на вооружение изображенный в нем преступный метод.

…стремительному разводу в Тихуане… – англ. Tijuana divorce, Mexican divorce, популярная среди американцев (особенно среди знаменитостей) середины XX века практика поездок в Мексику для получения быстрого развода, процедура которого в Мексике была простой, дешевой и даже не требовала присутствия обоих супругов, в отличие от США, где на расторжение брака требовались веские причины и длительные судебные тяжбы.

…шоссе 66… – англ. Route 66 / US 66, легендарное трансамериканское шоссе, построенное в 1926 году. Шоссе соединяло города Чикаго (штат Иллинойс) и Санта-Моника (штат Калифорния) и пересекало штаты Миссури, Канзас, Оклахома, Техас, Нью-Мексико и Аризона. Несмотря на то что эта дорога была в активном пользовании относительно недолго и в 1985 году была окончательно выведена из национальной системы скоростных автомагистралей, она обрела культовый статус и стала метафорой американского духа, жажды исследований и открытий, свободы и надежды. С тех пор образ хайвея, восходящий к трассе 66, в культуре Соединенных Штатов тесно связан с американским сознанием и образом Америки в глазах иностранцев. Сегодня остатки дороги носят название «Историческое шоссе 66» (англ. Historic Route 66).

Мимо еще одного мотеля – девятнадцати оштукатуренных типи… – «Вигвам-мотель» в Сан-Бернардино – одновременно и символ коренной американской идентичности, и реликт золотой эры и культуры придорожных мотелей в США середины XX века. «Вигвам-мотель» был излюбленным местом ночного отдыха путешествующих по трассе 66, поскольку находился рядом с дорогой и имел запоминающийся дизайн. «Вигвам-мотель» в Сан-Бернардино – седьмая и последняя из «деревень вигвамов» (англ. Wigwam Village) в США (а также одна из трех функционирующих в настоящее время), которую в конце 1940-х годов построил Фрэнк Редфорд, автор самой концепции «деревни вигвамов». Гостям предлагается разместиться в одном из одиннадцати домиков, мимикрирующих под традиционные для коренных жителей Великих равнин индейские типи (но не вигвамы!) конусообразной формы со всеми удобствами внутри, включая отдельные уборные и ванные комнаты.

«Ночую в вигваме и очень рад – нет применения лучше для ваших деньжат!» – англ. Sleep in a Wigwam, Get More for Your Wampum – этот рекламный слоган был расположен на въезде в мотель в 1960-х годах. «Wampum» в данном случае означает «деньги». «Вампум» (сокр. от алгонкинского Wampumpeag) – разновидность письма, в прошлом распространенная среди коренных народов Северной Америки (алгонкинов, ирокезов, гуронов и др.). Вампум состоял из раковин (или – позднее – из бисера), нанизанных на шнуры так, что изделие напоминало своеобразный пояс, который носился на талии и представлял собой определенное высказывание. Цвет бусин и раковин также имел символическое значение. В целом вампум использовался как средство передачи информации и украшение, а также выполнял функцию денег.

…мимо гоночной трассы Фонтана… – англ. Fontana Drag City, гоночная трасса, функционировавшая в 1950–1960-х годах. Фонтана считалась столицей драг-рейсинга, спринтерского заезда с участием двух автомобилей, возникшего как вид гоночного соревнования и моментально ставшего популярным в США в начале 1950-х годов. На настоящий момент ни единого следа оригинальной гоночной трассы не сохранилось.

…до ресторана-бара и кофейни «Капу-каи». – «Капу-каи» – большой развлекательный центр с кафе, рестораном американской и полинезийской кухни, «тики-баром» и боулингом – в 1960-х годах был визуальной доминантой небольшого сельского городка Ранчо-Кукамонга. Детище семьи гавайского происхождения Сато, «Капу-каи» открылся в 1962 году и позиционировался как островок «полинезийского рая» в Калифорнии. Это репрезентативный артефакт эпохи «поп-полинезии» или «тики-культуры» в США, которая зародилась на американском континенте еще в 1930-х годах и достигла пика популярности в 1950–1960-х годах. Центр был частично разрушен зимой 1968–1969 года в результате сильнейших ливней и с тех пор находится в запустении.

…что означает «запретное море»… – «Капу-каи», в дословном переводе с гавайского языка «запретное море», – ритуальное омовение в море или в емкости с соленой водой (если естественный водоем недоступен), которое человек совершает для очищения тела и духа от негативных энергий и злых духов и для восстановления мирового баланса.

…«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» – Мк 8:36.

…женский голос затянул «Под сенью рук Христа». – англ. Safe in the Arms of Jesus, известный христианский гимн, написанный американской поэтессой Фанни Кросби в 1868 году.