Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.

Пора отмечать день рождения: торт с белым кремом, клубничное мороженое с зефирками, бутылка шампанского, оставшаяся с другой вечеринки. Вечером, когда дочь засыпает, я опускаюсь на колени и касаюсь щекой ее личика там, где оно прижимается к бортику кроватки. Она – открытое и доверчивое дитя, не готовое и не привыкшее к ловушкам жизни в большой семье, возможно, то, что я могу предложить ей хотя бы эти крупицы, уже неплохо. Мне хотелось бы дать ей больше. Мне бы хотелось пообещать ей, что она вырастет, зная своих кузин, зная, как наполняются и пустеют реки, видя прабабушкины чайные чашки; хотелось, чтобы у нее были пикники с жареной курицей на берегу речки, пикники, на которые можно не расчесывать волосы, мне бы хотелось подарить ей на день рождения дом, но мы теперь живем иначе, и ничего подобного я ей обещать не могу. Так что я дарю ей ксилофон, летнее платьице с Мадейры и обещаю рассказать смешную историю.

III. Семь уголков разума

Заметки коренной калифорнийки

Легко сидеть в баре, скажем, «Ла Скала» в Беверли-Хиллз или «Эрнис» в Сан-Франциско, и предаваться всепроникающей иллюзии, что до Калифорнии от Нью-Йорка всего пять часов на самолете. Но это до «Ла Скалы» в Беверли-Хиллз или до «Эрнис» в Сан-Франциско. А ведь Калифорния не там.

Многие выходцы с Востока (или с Восточного берега, как говорят в Калифорнии, но не говорят в «Ла Скале» и «Эрнис») в это не верят. Они побывали в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско, проехали сквозь рощи гигантской секвойи, посмотрели на залитый солнцем Тихий океан с побережья Биг-Сур и, естественно, теперь считают, что видели Калифорнию. Но это не так, и настоящую Калифорнию они, скорее всего, никогда не узнают: путешествие по ней гораздо дольше и во многих смыслах сложнее, чем они готовы предпринять; пункт назначения в таком путешествии мерцает как мираж на горизонте, вечно отдаляясь, вечно убывая. Я знаю об этом, потому что я сама из Калифорнии, я потомок семьи или целого множества семей, которые всегда жили в долине Сакраменто.

Вы возразите, что нет ни одной семьи, которая прожила бы в долине Сакраменто срок, хоть сколько-нибудь сравнимый с «всегда». Но калифорнийцы вообще склонны говорить о прошлом с размахом, будто оно началось с чистого листа и достигло счастливого завершения в тот день, когда повозки двинулись на запад. «Эврика» («Я нашел!») – гласит девиз штата. Такое восприятие истории воспитывает меланхолию в тех, кто разделяет его; всё детство я впитывала разговоры о том, что наши лучшие времена давно позади. Собственно, именно об этом я и хочу рассказать: каково это – родиться в Сакраменто. Если у меня получится, то, возможно, я смогу объяснить, что такое Калифорния и, может быть, что-то еще, ведь Сакраменто и есть Калифорния, а Калифорния – это место, где гонка за успехом неизменно сопряжена с чеховским чувством утраты, где ум исподволь будоражит неискоренимое подозрение, что именно здесь, под бесконечным белесым небом, всё обязано получиться, потому что дальше – край континента.

В 1847 году Сакраменто представлял собой не более чем глинобитное укрепление, форт Саттерс, одиноко стоящий среди прерий и отрезанный от Сан-Франциско и океана Береговыми хребтами, а от остального континента – горами Сьерра-Невада. В долине Сакраменто колыхалось целое море травы, травы такой высоты, что всадник мог легко зацепиться за нее седлом. Годом позже у подножия Сьерры обнаружили золото, и Сакраменто вмиг превратился в город, который любой кинозритель без труда нарисует в воображении: пыльное скопление пробирных контор, салунов и колесных мастерских. Назовем это второй фазой. Затем пришли поселенцы – фермеры, которые две сотни лет брели на Запад, зловредное племя, оставившее позади Вирджинию, Кентукки и Миссури; они превратили Сакраменто в фермерский город. Земля здесь была плодородной, поэтому вскоре Сакраменто стал богатым фермерским городом, где один за другим вырастали особняки и дорогие автосалоны и открылся загородный клуб. В этом тихом сне Сакраменто пребывал примерно до начала 1950-х, а потом что-то случилось. А именно: город проснулся, разбуженный резким вмешательством внешнего мира. В момент пробуждения Сакраменто, к счастью или нет, утратил свой характер, и об этом я тоже хочу рассказать.

Но первые мои воспоминания – не о переменах. Они о том, как я убегала от боксера, пса моего брата, по полю, которое нашел нетронутым и засеял наш прапрадедушка; как плавала (с опаской – я была нервным ребенком, боялась воронок и змей, и, возможно, в этом и коренилась моя ошибка) в реках, где мы плавали уже сто лет: в реке Сакраменто, столь илистой, что стоило опустить руку в воду по запястье, как пальцев уже не было видно; в Американ-Ривер, чистом и быстром потоке талого снега из Сьерра-Невады, – к июлю бег ее замедлялся, а на оголенных камнях устраивались на солнце гремучие змеи. Сакраменто, Американ-Ривер, иногда Косумнес, время от времени Фезер. Неосторожные дети гибли в них ежедневно; мы читали об этом в газетах: они недооценивали течение, попадали в разлом у слияния Американ-Ривер и Сакраменто; для поисков прибывала подмога из округа Йоло, но тела так и не находили. «Не местные, – такой вывод делала бабушка после прочтения этих заметок. – И нечего было родителям пускать их к реке. Приехали из Омахи». Вывод был поучительным, но найти объяснение случившемуся он едва ли помогал. Знакомые нам дети тоже гибли в реках.

Когда заканчивалось лето – закрывалась Ярмарка штата, спадала жара, последние зеленые стебли хмеля на Эйч-стрит обрезали на зиму, а по вечерам от земли поднимался густой туман, – мы снова принимались заучивать торгово-промышленные достижения наших латиноамериканских соседей и ходить в гости к двоюродным бабушкам, к десяткам бабушек, из года в год, бесчисленное количество воскресных дней. Когда я вспоминаю эти зимы теперь, то думаю о желтых листьях вязов, налипших на дно водосточной канавки у епископальной церкви Святой Троицы на М-стрит. В Сакраменто сейчас есть те, кто называет эту улицу Кэпитол-стрит, а церковь теперь занимает одно из безликих новых зданий, но детей в воскресной школе наверняка учат тому же, что и всегда:

Еще я вспоминаю, как поднималась вода в реках, а по радио объявляли, насколько она поднялась, и как думала о том, где и когда снесет очередную дамбу. В те времена их было не так много. Иногда отводные каналы переполнялись и мужчины ночь напролет перегораживали их мешками с песком. Иногда ночью сносило какую-нибудь дамбу к северу от Сакраменто, и поутру разносились слухи, что ее взорвали военные саперы, чтобы снизить давление на город.

За сезоном дождей приходила весна, дней на десять; пропитавшиеся влагой поля быстро зарастали яркой недолговечной зеленью (через две-три недели она желтела и становилась сухой, как порох), оживал рынок недвижимости. Бабушки в это время уезжали в Кармел; девушек, которые не сумели поступить в университеты Стивенса, Аризоны или Орегона, не говоря уж о Стэнфорде и Беркли, отправляли в Гонолулу на борту «Лерлайна». Не помню, чтобы кто-нибудь ехал учиться в Нью-Йорк, кроме одной моей кузины, которая там всё же побывала (понятия не имею зачем) и сообщила по возвращении, что продавцы обуви в магазине «Лорд энд Тейлор» были с ней «неприемлемо грубы». То, что происходило в Нью-Йорке, Вашингтоне или за границей, похоже, вообще никак не трогало умы жителей Сакраменто. Помню, однажды меня взяли в гости к очень пожилой женщине, вдове владельца ранчо, которая вспоминала (любимый жанр разговоров в Сакраменто) о сыне каких-то своих ровесников. «Сын Джонстонов ничего значительного так и не добился», – сказала она. Моя мать без особенного энтузиазма возразила: «Алва Джонстон получил Пулитцеровскую премию за работу в „Нью-Йорк таймс“». Хозяйка смерила нас непроницаемым взглядом: «В Сакраменто он не добился ничего».

Голос этой женщины – настоящий голос Сакраменто, и тогда я не понимала, что звучать ему оставалось недолго: кончилась война, экономика пошла в рост, и в округе раздались голоса инженеров воздушно-космической отрасли. ВЕТЕРАНАМ БЕЗ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ВЗНОСА! РОСКОШНОЕ ЖИЛЬЕ ПОД НИЗКИЙ ПРОЦЕНТ!

Переехав в Нью-Йорк, я летала в Сакраменто по четыре-пять раз в год (чем приятнее был полет, тем, загадочным образом, несчастнее становилась я, потому что таких, как я, угнетает мысль о том, что на повозке этот путь мы могли бы и не проделать); я будто пыталась доказать кому-то, что не собиралась уезжать вовсе, поскольку в каком-то смысле Калифорния – та Калифорния, о которой я говорю, – напоминает Эдем: предполагается, что отказавшиеся от ее благ изгнаны прочь из-за какого-то изъяна души и пути назад им нет. В конце концов, разве не для того, чтобы наконец добраться до Сакраменто, участники партии Доннера поедали своих?

Я говорила, что путь назад нелегок, и нелегок он потому, что делает банальную двусмысленность сентиментальных путешествий еще заметнее. Вернуться в Калифорнию не то же самое, что вернуться в Вермонт или Чикаго. Вермонт и Чикаго – константы, относительно которых можно судить, насколько ты сам изменился. Единственная константа в Калифорнии моего детства – это скорость, с которой она исчезает. Пример: 1948 год, День святого Патрика. Меня взяли посмотреть на законодательную власть «в действии», сомнительный опыт; группка краснощеких депутатов в зеленых шляпах оглашала для протокола ирландские шутки. До сих пор я представляю себе законодателей именно так: в зеленых шляпах или на веранде отеля «Сенатор», где их, изнывающих от жары, развлекают посланцы Арти Сэмиша. (Сэмиш, лоббист, однажды сказал: «Эрл Уоррен, может быть, и губернатор штата, зато законодательным собранием командую я».) Вообще никакой веранды в том отеле уже нет – если вам интересно, сейчас вместо нее авиакассы, – а самому отелю заксобрание предпочло мотели к северу от города, где горят бамбуковые факелы и от подогреваемого бассейна в холодную ночь поднимается пар.

Сейчас трудно отыскать ту Калифорнию. Тревожно думать о том, насколько она вымышлена, надумана; печально осознавать, сколько наших воспоминаний на деле нам не принадлежат, а лишь отражают чью-то чужую память, истории, которые передаются из поколения в поколение. Например, у меня есть невероятно живое воспоминание о том, как сухой закон ударил по хмелеводам в Сакраменто: сестра одного из них, знакомая нашей семьи, купила в Сан-Франциско норковую шубу, но ей велели ее сдать, и она рухнула на пол в гостиной, с шубой в обнимку, и зашлась рыданиями. Я родилась только через год после отмены сухого закона, но эта сцена для меня реальнее многих событий, случившихся со мной лично.

Помню одну поездку домой. Я летела в одиночестве ночным рейсом из Нью-Йорка и перечитывала стихотворение У. С. Мервина, которое нашла в журнале, – о человеке, который долго пробыл в чужой стране и понял, что пора возвращаться домой:

Вы понимаете. Я хочу говорить как есть, и я уже рассказала вам о широких реках.

Уже должно было стать ясно, что правда об этом месте ускользает из рук и выслеживать ее нужно аккуратно. Если вы завтра же отправитесь в Сакраменто, кто-нибудь (но точно не кто-то из моих знакомых), возможно, отвезет вас посмотреть «Аэроджет дженерал» – это, как говорят местные, «что-то связанное с ракетами». Там работает пятнадцать тысяч человек, и почти все они приезжие; жена местного юриста однажды рассказала мне, как бы в подтверждение того, сколь радушно встречает наш город вновь прибывших, что, кажется, встретила одного из них в позапрошлом декабре во время открытого просмотра, когда он выбирал себе дом. («Вообще сложно представить более милого человека, – с жаром говорила она. – Кажется, они с женой купили дом по соседству с Мэри и Элом, так они с ним и познакомились».) Можно зайти в вестибюль огромного здания «Аэроджета», где пара тысяч продавцов еженедельно торгуют продуктами производства, посмотреть на электронное табло со списком сотрудников, их проектов и местоположением в любое время и подумать, давно ли я приезжала в Сакраменто, МИНИТМЕН, ПОЛАРИС, ТИТАН, огни мелькают, и на каждом кофейном столике лежит расписание полетов, очень актуально, очень доступно.

Но я могла бы отвезти вас за несколько миль оттуда, в городки, где банки до сих пор носят названия вроде «Банка Алекса Брауна», где в буфете единственного отеля на полу по-прежнему восьмиугольная плитка, у стен пыльные пальмы в кадках, а на потолке вентиляторы; в городки, где всё – будь то магазин семян, франшиза «Харвестера», отель, универмаг и главная улица – носит одно и то же имя, имя человека, который основал город. Несколько недель назад, в воскресенье, я попала как раз в такой городок, даже поменьше: ни отеля, ни франшизы «Харвестера», банк сгорел – очередной городок на реке. Мои родственники праздновали золотую свадьбу в «Ребекка-холле», погода стояла жаркая, и гости восседали на стульях с прямыми спинками вокруг вазы с гладиолусами. Я рассказала о поездке в «Аэроджет-дженерал» одной из кузин, которая выслушала меня с интересом и недоверием. Что же из этого – настоящая Калифорния? Все мы хотели бы это знать.

Попробуем сделать несколько очевидных высказываний по вопросу, не допускающему двояких толкований. Хотя Сакраменто во многом наименее типичный город Долины, это настоящий долинный город, и рассматривать его можно исключительно в таком контексте. В Лос-Анджелесе при слове «Долина» большинство представляет себе Сан-Фернандо (хотя некоторые понимают под этим «Уорнер бразерз»), но не стоит заблуждаться: мы говорим не о той долине, где расположились киносъемочные павильоны и маленькие ранчо, а о настоящей Долине, Калифорнийской долине площадью в полсотни квадратных миль, вся вода со склонов которой стекается в реки Сакраменто и Сан-Хоакин и возвращается на поля благодаря сложной системе рукавов, отводов и канав, а также каналам Дельта-Мендота и Фрайант-Керн.

В ста милях к северу от Лос-Анджелеса, спустившись с гор Техачапи к окраинам Бейкерсфилда, вы оставляете позади Южную Калифорнию и оказываетесь в Долине. «Вы смотрите на шоссе, и оно бежит навстречу, прямое на много миль, бежит, с черной линией посередине, блестящей и черной, как вар на белом бетонном полотне, бежит и бежит навстречу под гудение шин, а над бетоном струится марево, так что лишь черная полоса видна впереди, и, если вы не перестанете глядеть на нее, не вдохнете поглубже раз-другой, не хлопнете себя как следует по затылку, она усыпит вас».

Так Роберт Пенн Уоррен описывал другую дорогу, но с тем же успехом он мог бы написать это и о шоссе 99, которое проходит через Долину; три сотни миль отделяют Бейкерсфилд от Сакраменто, и шоссе между ними тянется прямой линией, которая ни разу не скрывается из виду, когда летишь прямым рейсом из Лос-Анджелеса в Сакраменто. С непривычки пейзаж по обеим сторонам дороги кажется одинаковым в любой точке пути. Привычный же глаз различит, как хлопковые поля плавно сменяются плантациями томатов, а корпоративные владения – земли «Керн каунти ленд» и то, что осталось от предприятий ДиДжорджо, – частными, которые можно узнать по домику и рощице кустарниковых дубов на горизонте. Но это различие, по большому счету, не важно. Всё равно целый день движутся только солнце и оросители «Рейнбёрд» на полях.

Иногда на шоссе 99 между Бейкерсфилдом и Сакраменто появляется городок: Делано, Туларе, Фресно, Мадера, Мерст, Модесто, Стоктон. Некоторые из них разрослись, но все они похожи между собой: одно-, двух-, трехэтажные здания безыскусно расставлены так, что уютный магазинчик одежды соседствует с сетевым универмагом «У. Т. Грант», а напротив Банка Америки расположился мексиканский кинотеатр. Dos Películas, Bingo, Bingo, Bingo. За пределами центра (слово «центр» произносят чуть растягивая, с оклахомским акцентом, который распространился в последнее время в Долине) раскинулись кварталы старых каркасных домов: краска сходит, тротуары трескаются, редкие желтые витражные окна выходят на забегаловки «Фостерз фриз», экспресс-мойку для автомобилей или офис страховой компании – а дальше тянутся торговые центры, многочисленные типовые домики пастельных тонов в дощатой облицовке, и если такой дом видел на своем веку хотя бы один дождь, на его стенах расцветают легко узнаваемые признаки дешевой постройки. Для чужака, который едет по шоссе 99 в машине с кондиционером (и, скорее всего, торопится по делам, как и любой чужак, который едет по шоссе 99, ибо оно не ведет на Биг-Сур или в Сан-Симеон, не ведет в ту Калифорнию, за которой приезжают туристы), эти городки так безлики и бедны, что угнетают воображение. Они будто намекают, что вечера тут коротаются на заправке, а о коллективных самоубийствах сговариваются за бургером, не выходя из машины.

Но помните:

Шоссе 99 действительно проходит через богатейший и наиболее развитый сельскохозяйственный регион в мире, через огромную теплицу под открытым небом, где растут урожаи на миллиарды долларов. Только вспомнив о богатстве Долины, начинаешь подозревать, что в монохромной простоте ее городков кроется какой-то неясный смысл, что она воплощает склад ума, который кому-то покажется странным. Жители Долины разделяют совершенное равнодушие к чужаку, который проезжает мимо в машине с кондиционером, они не замечают даже его физического присутствия, не говоря уж о его мыслях и желаниях. Ненарушимая обособленность – вот что связывает эти городки воедино. Однажды в Далласе я встретила женщину, очаровательную, привлекательную, привыкшую к гостеприимству и социальной гиперчувствительности Техаса, и она рассказала мне, что за четыре года, которые они с мужем по долгу его службы провели в Модесто, никто ни разу не пригласил ее зайти в дом. В Сакраменто это никого бы не удивило («Видимо, у нее не было там родственников», – сказали мне, когда я поделилась этой историей), ибо города в Долине понимают друг друга, их объединяет особый дух, понятный только здесь. Эти городки одинаково выглядят и одинаково мыслят. Я-то смогла бы отличить Модесто от Мерседа, но это потому, что я там бывала, ходила на танцы, к тому же в Модесто над главной улицей есть арка с надписью:

В Мерседе такой надписи нет.

Я говорила, что среди городков в Долине Сакраменто самый нетипичный. Так и есть – но только потому, что он крупнее и многообразнее, только потому, что в нем есть реки и законодательное собрание; истинный же характер его есть характер Долины, его достоинства и печали типичны для Долины. Летом в нем так же жарко; так жарко, что воздух дрожит и переливается, трава выгорает до белизны, а жалюзи на окнах целый день остаются закрыты; так жарко, что август каждый год приходит как стихийное бедствие; и местность здесь такая же плоская – настолько плоская, что наше семейное ранчо с едва заметным уклоном больше ста лет называли не иначе как «ранчо на холме». (В этом году о нем говорят как об участке под застройку, но это уже другая история.) Важнее всего то, что, несмотря на все вливания из внешнего мира, Сакраменто сохраняет характерную для здешних мест обособленность.

Чтобы прочувствовать эту обособленность, гостю достаточно купить две газеты, утреннюю «Юнион» и дневную «Пчела». «Юнион» – республиканское издание, весьма стесненное в средствах, «Пчела» – демократическое и влиятельное («ДОЛИНА ПЧЕЛ! – так озаглавили Макклэтчисы, владельцы издания во Фресно, Модесто и Сакраменто, свою рекламу в отраслевой прессе, – ВДАЛИ ОТ ЛЮБОГО МЕДИАВЛИЯНИЯ!»), но пишут в них очень похожие вещи, и тон редакционной колонки одинаково странный, чудесный и познавательный. В округе, где прочно и надолго укоренились демократы, «Юнион» по большей части тревожно рассуждает о возможности захвата Долины Обществом Джона Бёрча; «Пчела» же, до последней буквы верная завету своего основателя, ведет отчаянную борьбу против фантомов, которых на ее страницах до сих пор называют «властными группировками». Жив еще призрак Хайрама Джонсона, которому «Пчела» помогла стать губернатором в 1910 году. Жив призрак Роберта Лафоллета, которому в 1924 году «Пчела» преподнесла голоса избирателей Долины. В газетах Сакраменто есть нечто не вполне совместимое с местным образом жизни, нечто отчетливо неуместное. Инженеры аэрокосмической отрасли, как выясняется, читают «Сан-Франциско кроникл».

Однако газеты Сакраменто всего лишь отражают его своеобразие, судьбу Долины, навечно парализованной прошлым, которое больше не имеет значения. Сакраменто – город, выросший на фермерских хозяйствах, а затем к собственному изумлению открывший, что землю можно использовать гораздо более выгодно. (Торговая палата может предоставить отчеты о прибыли от сельского хозяйства, но не стоит над ними особенно размышлять; главное – это понимание, знание, что там, где некогда рос хмель, сейчас жилые кварталы Ларчмонт-Ривьеры, а на месте ранчо Уитни сейчас Сансет-сити, тридцать три тысячи домов и большой загородный клуб.) Теперь это город, где оборонная промышленность и ее вечно отсутствующая верхушка неожиданно стала превыше всего; город, в котором никогда еще не было столько людей и денег, но который потерял свой raison d’être. Это город, самые преданные жители которого чувствуют, что больше они здесь не нужны. Старые семьи до сих пор замечают только друг друга, но видятся уже не так часто, как раньше; они смыкают ряды, готовясь к долгой ночи, продают право пересекать их владения и живут на эти доходы. Их дети женятся друг на друге, по-прежнему играют в бридж, вместе выходят на рынок недвижимости. (Другого бизнеса в Сакраменто нет, реальна здесь только земля, и даже я, живя и работая в Нью-Йорке, решила, что должна записаться на заочный курс экономики землепользования в Калифорнийском университете.) Но поздно вечером, когда лед в бокалах уже растаял, непременно находится какой-нибудь Джулиан Инглиш, которому такой порядок не по нраву. Потому что там, на задворках города, расположились легионы инженеров аэрокосмической отрасли, которые говорят на особом снисходительном языке, поливают свои вьюнки и планируют надолго остаться в земле обетованной; они растят новое поколение коренных жителей Сакраменто и им наплевать, абсолютно наплевать на то, что их не приглашают в клуб «Саттер». Ты задумываешься об этом поздно вечером, когда весь лед растаял, и твое нутро холодеет от мысли, что клуб «Саттер» – совсем не то, что «Пасифик-Юнион» или Богемский клуб, а Сакраменто – лишь небольшой городок, а не Город с заглавной буквы. В таких метаниях маленькие городки и теряют свой характер.

Хочу рассказать вам историю из жизни Сакраменто. В нескольких милях от города располагается ранчо размером акров шесть или семь, у первого хозяина которого была единственная дочь. Она уехала за границу, вышла замуж за титулованную особу, а затем вернулась и вместе с супругом поселилась на ранчо. Отец построил для новой семьи большой дом с музыкальными комнатами, оранжереями и бальным залом. Зал был нужен, потому что семья часто устраивала приемы: гости из-за границы, гости из Сан-Франциско – празднества могли длиться неделями, приглашенные приезжали на специальных поездах. Супруги, конечно, давно умерли. Остался их сын, стареющий и одинокий. Он всё еще живет на ранчо, но не в огромном доме с оранжереями – этого дома больше нет. За долгие годы он постепенно сгорел: комната за комнатой, крыло за крылом. Сохранились лишь дымоходы, и в их тени на обожженной земле в трейлере живет одинокий наследник.