Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.
Причина, по которой со мной он своими словами делиться не спешит, в том, что три из известных ему слов – «вредительство от журналистики». Питер Берг носит золотую серьгу и, пожалуй, это единственный человек в Хейт-Эшбери, которому золотая серьга придает смутно зловещий вид. Он состоит в Мимической труппе Сан-Франциско, члены которой основали Фронт освобождения художников для тех, кто «стремится сочетать творческие порывы с участием в общественно-политическом процессе». Из этой труппы в 1966 году, во время беспорядков в Хантерс-Пойнте, и выросли «Диггеры». Тогда казалось, что раздавать еду и устраивать на улицах кукольные представления, в которых высмеивалась Национальная гвардия, – благое дело. Вместе с Артуром Лишем Питер Берг составляет теневое руководство «Диггеров», и именно он сначала сформулировал, а затем и запустил в прессу весть о том, что летом 1967 года Сан-Франциско наводнят двести тысяч нищих подростков. Наш единственный разговор с Питером Бергом был о том, что он считает меня лично ответственной за подписи к кубинским фотографиям Анри Картье-Брессона в журнале «Лайф», но мне нравится наблюдать за ним, когда он занят своими делами в Парке.
Дженис Джоплин поет с Big Brother and the Holding Company в парке Пэнхендл, почти все вокруг под кайфом, приятная погода, воскресенье, время – где-то от трех до шести, и, как говорят активисты, обычно именно в эти три часа в Хейт-Эшбери что-то случается. И, конечно же, Питер Берг тут как тут. Он с женой, еще шестью или семью людьми, Связным Честера Андерсона, и, что странно, они в блэкфейсе.
Я говорю об этом Максу и Шэрон.
– Уличный театр, – объясняет мне Шэрон. – Должно быть улетно.
Мимы подходят ближе, и странности продолжаются. Во-первых, они бьют людей по голове игрушечными пластиковыми дубинками, а во-вторых, на спинах у них надписи: «СКОЛЬКО РАЗ ВАС НАСИЛОВАЛИ, ВОЛОСАТИКИ?», «КТО УКРАЛ МУЗЫКУ ЧАКА БЕРРИ?» и тому подобное. Они раздают листовки «Коммуникационной компании», которые гласят:
Макс читает листовку и встает. «Как-то стремновато», – говорит он, и они с Шэрон уходят.
Мне приходится остаться, потому что я ищу Отто. Я иду туда, где мимы встали кольцом вокруг черного парня. На все вопросы Питер Берг отвечает, что это уличный театр, и, полагаю, представление началось: сейчас они тычут в черного парня дубинками. Тычут, скалятся, раскачиваются на носках и ждут.
– Вы меня раздражаете, – говорит парень. – Я начинаю злиться.
Вокруг собрались еще несколько черных ребят. Они читают надписи на спинах и наблюдают.
– Только начинаешь злиться? – спрашивает кто-то из пришедших. – Тебе не кажется, что уже пора бы?
– Приятель, музыку Чака Берри никто не крал, – говорит черный парень, изучавший надписи на спинах. – Музыка Чака Берри для всех.
– Да? – говорит девушка в блэкфейсе. – А все – это кто?
– Ну, – мнется он. – Все. Кто в Америке.
– В Америке! – взвизгивает девушка в блэкфейсе. – Посмотрите только, он еще об Америке рассуждает!
– Послушай меня, – беспомощно говорит он. – Погоди.
– А что эта Америка для тебя сделала? – усмехается девушка в блэкфейсе. – Белые подростки могут всё лето болтаться в Парке и слушать музыку, которую украли, потому что их богатенькие родители шлют им деньги. А тебе кто деньги шлет?
– Послушай, – говорит черный парень, повышая голос. – Если вы хотите устроить тут заварушку, то не стоит…
– Давай, головешка, расскажи нам, что стоит, а что не стоит, – перебивает его девушка.
Младший из блэкфейс-труппы, серьезный высокий парень лет девятнадцати-двадцати, мнется позади. Протягиваю ему яблоко и спрашиваю, что происходит. «Я с ними недавно, только начал вникать, но, понимаете, район захватывают капиталисты, и Питер… впрочем, спросите его лично».
Питера я спрашивать не стала. Спектакль продолжался еще некоторое время. Но в то воскресенье, между тремя и шестью часами, все были слишком обдолбаны, погода была слишком хорошая, а банды Хантерс-Пойнта, которые обычно приходили между тремя и шестью часами по воскресеньям, заявились в субботу, и никакой заварушки не произошло. Пока я ждала Отто, я спросила у совсем юной девушки, с которой была немного знакома, что она об этом думает. «Это вроде называется уличный театр», – ответила девушка. Я поинтересовалась, не видит ли она в этом политического подтекста. Моя семнадцатилетняя знакомая крепко задумалась и вспомнила пару слов, услышанных где-то. «Может, это как-то связано с Джоном Бёрчем», – предположила она.
Наконец нахожу Отто, и он говорит: «У меня дома такое – тебе крышу снесет». Мы приходим к нему: на полу в гостиной маленькая девочка в бушлате рассматривает комиксы. Она то и дело сосредоточенно облизывает губы, и единственное, что кажется в ней странным, это белая помада.
– Ей пять, – говорит Отто. – И она под кислотой.
Пятилетнюю девочку зовут Сьюзен, и она говорит, что ходит в детский сад. Она живет с матерью и еще несколькими людьми, только что переболела корью, хочет на Рождество велосипед и очень любит кока-колу, мороженое, Марти из группы Jefferson Airplane, Боба из Grateful Dead и походы на пляж. Она вспоминает, как давным-давно была на пляже, и жалеет, что не взяла ведерко. Уже год мать дает ей кислоту и пейот. Сьюзен называет это «ловить глюки».
Я пытаюсь спросить, есть ли в ее садике дети, которые тоже ловят глюки, но сбиваюсь на ключевых словах.
– Она спрашивает, другие дети в твоей группе тоже под кайфом бывают, глюки ловят? – говорит одна из подруг матери. Она и привела сюда девочку.
– Только Салли и Энн, – говорит Сьюзен.
– А как же Лия? – подсказывает подруга матери.
– Лия, – говорит Сьюзен, – в мой садик не ходит.
Утром, пока все спали, трехлетний Майкл, сын Сью-Энн, устроил пожар. Дон успел потушить огонь, и почти ничего не пострадало. Мальчик же обжег руку, и, наверное, по этой причине Сью-Энн разволновалась, когда увидела, как он жует электрический шнур. «Поджаришься в дым!» – закричала она. Дома были только Дон, один из товарищей Сью-Энн по макробиотике и какой-то случайный знакомый, который был здесь проездом по пути в коммуну у хребта Санта-Лусия, и никто не заметил, как Сью-Энн кричит на Майкла: все слишком увлеченно искали на кухне завалившийся за прожженную половицу отменный марокканский гашиш.
II. Личное