Читать книгу «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме» онлайн.

Коп вертит в руках ключи. «Так вот, знаете, насколько умны эти ребята? – говорит он наконец. – За первую неделю этот парень завел сорок три дела».

Jook Savages устраивают вечеринку в честь Первого мая в Ларкспере. Если обитатели Склада поедут, то поеду и я, а Дон и Сью-Энн не против поехать, потому что трехлетний Майкл уже давно нигде не был. Воздух мягок, Золотые Ворота окутаны закатной дымкой. Дон спрашивает Сью-Энн, сколько ноток вкуса она различит в рисовом зернышке. Сью-Энн отвечает, что ей надо научиться готовить пищу, в которой побольше энергии ян, потому что на Складе переизбыток инь, а я пытаюсь научить Майкла песенке «Братец Яков». Каждый ловит свой кайф, и поездка выходит очень приятная. Что очень кстати: на Jook Savages не явились даже сами Jook Savages. Когда мы возвращаемся, Сью-Энн решает запечь яблоки, которых полно на Складе, Дон снова принимается за световое шоу, а я отправляюсь повидаться с Максом. «Во дают, – говорит Макс про выходку в Ларкспере. – Кто-то решает, что улетно было бы раскачать пятьсот человек в первый день мая, и это действительно так, но вместо этого они раскачивают самим себе последний день апреля, и всё срывается. Выгорит – хорошо. Нет – ну и ладно. Кому какое дело. Никому нет дела».

Какой-то парнишка со скобками на зубах играет на гитаре и хвастается, что достал последний СТП у самого мистера Кью, кто-то отвечает, что еще пять граммов кислоты появятся в течение месяца, но, в целом, сегодня в редакции «Сан-Франциско оракл» мало что происходит. Парень за чертежной доской выводит бесконечно маленькие фигурки, какие рисуют под спидами, а тот, что со скобками, наблюдает за ним. «Я застрелю свою жен-щи-ну, – тихо напевает он. – Она была… с дру-гим…» Кто-то занят нумерологическим анализом моего имени и имени моего фотографа. У фотографа – белизна и море («Если бы нужно было сделать вам бусы, я бы сделала белые», – говорят ему), у меня же обнаружился двойной символ смерти. Похоже, ничего интересного сегодня мы не дождемся, и нам предлагают отправиться в Японский квартал к некоему Сэнди, который покажет нам дзен-буддистский храм.

У Сэнди на коврике из искусственной травы сидят четыре парня и мужчина средних лет. Они потягивают анисовый чай и слушают, как Сэнди читает книгу Лоры Хаксли «Ты не мишень».

Мы садимся и присоединяемся к чаепитию. «Медитация – это кайф», – говорит Сэнди. У него бритая голова и ангельское лицо серийного убийцы из газетных сводок. Мужчину средних лет зовут Джорджем, и от его соседства мне не по себе: он в трансе и смотрит невидящим взглядом прямо на меня.

В голове у меня вертится мысль: «Либо Джордж мертв, либо мы все мертвы», – и вдруг звонит телефон.

– Просят Джорджа, – говорит Сэнди.

– Джордж, тебя к телефону.

– Джордж!

Кто-то машет рукой у него перед лицом, он наконец встает, кланяется и на цыпочках идет к двери.

– Пожалуй, допью его чай, – говорит кто-то. – Джордж, ты вернешься?

Джордж останавливается в дверях и смотрит на каждого из нас по очереди. «Да, сейчас», – резко отвечает он.

Может быть, кайф не в дзене, а у Кришны за пазухой, так что я отправляюсь к Майклу Гранту, главному ученику Бхактиведанты Свами в Сан-Франциско. Майкл Грант дома с шурином и женой, миловидной девушкой в кашемировой кофте и с красной точкой на лбу.

– Я сблизился со Свами примерно в июле прошлого года, – рассказывает Майкл. – Видите ли, Свами приехал сюда из Индии и обосновался в ашраме на севере штата Нью-Йорк. Он жил в уединении и пел мантры. Пару месяцев. Вскоре я помог ему открыть представительство в Нью-Йорке. Теперь же это международное движение, мы несем учение с помощью песнопений. – Майкл перебирает красные деревянные бусины, и я вдруг замечаю, что все в комнате, кроме меня, босые. – Оно распространяется по миру, как лесной пожар.

– Если бы все пели мантры, – говорит его шурин, – не было бы проблем ни с полицией, ни с кем.

– Гинзберг называет пение экстазом, но Свами говорит, что это не совсем так, – Майкл пересекает комнату и поправляет на стене картину с младенцем-Кришной. – Жаль, что не получится сейчас познакомить вас со Свами, – добавляет он. – Он в Нью-Йорке.

– Экстаз – совсем неподходящее слово, – говорит шурин, который только об этом и думал. – Оно наводит на мысль о каком-то… мирском экстазе.

На следующее утро я захожу к Максу и Шэрон. Они в постели, раскуривают утренний гашиш. Шэрон как-то дала мне совет: даже половина косяка, даже всего лишь с травой, делает всякое пробуждение прекрасным. Спрашиваю Макса, что он думает о Кришне.

– От мантр можно улететь, – говорит он. – Но я возношусь на кислоте.

Макс передает косяк Шэрон и откидывается на кровать. «Жаль, что у тебя не получилось познакомиться со Свами, – говорит он. – Обалденный мужик».

Во время моей поездки в Сан-Франциско политический потенциал этого, как тогда говорили, движения только начал становится очевидным. Он всегда был очевиден революционному ядру «Диггеров», чьи партизанские таланты тем летом оказались направлены на открытые столкновения и создание чрезвычайных ситуаций; он был очевиден многим «цивильным» врачам, священникам и социологам, которым довелось работать в Хейт-Эшбери, и стал бы очевидным любому, кто потрудился бы расшифровать коммюнике Честера Андерсона с призывом к действию или посмотреть, кто был зачинщиком уличных стычек, которые теперь задают тон всей жизни этого района. Чтобы его разглядеть, не нужно быть политологом. Парнишки из рок-групп разглядели, потому что часто оказывались непосредственными свидетелями событий. «В Парке у трибуны всегда есть человек двадцать-тридцать, – жаловался мне кто-то из Grateful Dead, – готовых собрать толпу и отправиться воевать».

Но особая прелесть этого политического потенциала, по мнению активистов, заключалась в том, что большинству жителей Хейт он был совершенно неочевиден, возможно, потому, что те немногие семнадцатилетние подростки, которым присущ реалистический взгляд на общество, не склонны жить в мареве романтического идеализма. Он не был очевиден и прессе, которая с разной степенью осведомленности освещала «феномен хиппи» как затянувшуюся мальчишескую выходку, или же как культурный авангард, который возглавляют мирные завсегдатаи Еврейской ассоциации молодых людей вроде Аллена Гинзберга, или как сознательный протест (сродни вступлению в Корпус мира) против культуры, которая породила пластиковую пищевую пленку и Вьетнамскую войну. Последняя точка зрения, «они-пытаются-нам-что-то-сказать», достигла своего пика, появившись на обложке «Тайм» («Хиппи презирают деньги – они называют их „капустой“»), и остается пускай невольным, но всё же самым примечательным свидетельством необратимых помех на линии связи между поколениями.

Поскольку сигналы, которые воспринимала пресса, были безупречны с точки зрения политического содержания, растущее напряжение в Хейт-Эшбери никто не замечал даже в тот период, когда там скопилась такая толпа наблюдателей от «Лайф», «Лук» и Си-би-эс, что наблюдали они по большей части друг за другом. Наблюдатели эти на слово верили тому, что говорила молодежь: мол, они поколение, отказавшееся от политической борьбы, поколение вне игр власть предержащих, а «Новые левые» – очередные корыстные выпендрежники. Ergo, никаких активистов в Хейт-Эшбери нет, по воскресеньям проходят всего лишь спонтанные демонстрации, вызванные, как и говорили «Диггеры», жестокостью полиции, бесправием несовершеннолетних, тем, что сбежавшие из дома подростки лишены права на самоопределение, и тем, что люди на Хейт-стрит умирают от голода, что это, если не Вьетнам в миниатюре.

Конечно, активисты – не те, чье мышление давно закоснело, а те, кто разделял творчески-анархический подход к революции, – давно разглядели то, что не смогла увидеть пресса: мы стали свидетелями чего-то очень важного. Мы стали свидетелями того, как кучка жалких необразованных детей отчаянно пыталась создать сообщество в социальном вакууме. Раз увидев этих детей, мы уже не могли закрывать глаза на этот вакуум, не могли больше притворяться, что распад связей в обществе обратим. Это не был привычный бунт поколений. Где-то между 1945 и 1967 годом мы забыли объяснить детям правила игры, в которую нам выпало играть. Быть может, мы и сами перестали верить в эти правила, а может, нам попросту не хватило мужества. Возможно, некому было завести разговор. Эти дети выросли вне заботливой сети двоюродных братьев и сестер, тетушек и бабушек, семейных врачей и добрых соседей, которые передают из поколения в поколение общественные ценности. Эти дети бесконечно переезжали: «Сан-Хосе, Чула-Виста, и вот я здесь». Они не столько бунтуют против общества, сколько ничего о нем не знают и способны лишь выдавать обратно некоторые из наиболее громких его контроверз: Вьетнам, пищевая пленка, таблетки для похудения, атомная бомба.

Они выдают ровно то, что им предлагают. Потому что не верят в слова; слова, как учит Честер Андерсон, – это удел серой массы, а мысль, которой нужны слова, – корыстный выпендреж; их лексикон состоит из банальностей, подсказанных обществом. Я, так уж вышло, до сих пор полагаю, что способность самостоятельно мыслить зависит от владения языком, и не испытываю никакого оптимизма, когда вижу детей, которые, имея в виду, что их родители разошлись, говорят, что они из «неполной семьи». Им шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать лет, они всё младше, целая армия детей, которые ждут, что им подарят слова.

Питер Берг знает много слов.

– Питер Берг здесь? – спрашиваю я.

– Может быть.

– Вы Питер Берг?

– Да.