Риск: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ЧАСТЬ 1

Он тянул с подписью. Две подписи уже были, так сказать, вчинены, осталась не вчиненной лишь одна. Но это была его подпись. И она-то и была «размыкающей». Начертит свою закорючку, и все стронется, покатится, начнет набирать скорость. Компаньоны его рисковали, он же и не рисковал даже, а как-то иначе себя подставлял. Компаньоны рисковали, он — мигом становился мишенью. Да, все начнет стремительно набирать скорость, покатят машины, фургоны этой непомерной длины, где будет побулькивать товар, все эти емкости со спиртным, часто из совсем уж дальней заморщины. И покатят цистерны со спиртом, чтобы прикатить в тайное какое-то место на карте России, чтобы перелить свое содержимое в емкости поменьше, чтобы эти емкости оказались в подвалах, а то и во вполне официальных цехах, но не для официального дальше оформления, когда спирт разольют шустрые парни по бутылкам, когда на эти бутылки налепят затейливые этикетки, заявляющие себя заморскими пришельцами, а на самом-то деле в бутылках будет спиртяга, ну, краситель безвредный, а еще и обыкновенная местная водица из-под крана. Но это уже будет напиток, ему уже будет цена. И часто большая цена. Налепить можно и про коньяк, и про марочное грузинское вино, и про всякие там водки на особицу — налепить можно этикетки с медалями, профилями и фигурами сановных лиц, рыцарей и всяких-разных медведей, оленей и тигров. Но все это, если обобщить, являлось деньгами, только лишь деньгами, выручкой, пачками денег. Больших!

Едва только вчинит подпись свою размыкающую, как начнется движение, перетекание товара в деньги. Это был новый проект, дерзкий, если учесть, что много случилось всякого за последние месяцы. Провалов набралось достаточно. Засветились многие из сотоварищей по бизнесу. Иных и не стало. Себя избывают люди. Это неверно, иных устраняют, ну, убивают. Не в том суть. А в том все дело, что человек себя избывает. Он становится лишним в деле, помехой. Его нельзя оставлять. Он опасен уже, сам себя выдаст и всех заложит. Его жаль, он еще вчера был другом, приятелем, сотоварищем. С ним еще вчера парились в сауне, ездили в загранку, чтобы погулять. Еще вчера… Но сегодня он уже выпал из игры, уже лишний, уже вреден самим фактом своего пребывания в деле. И тогда…

Почти никто из тех, кто становился лишним, не умели понять про это. Или зажмуривались. И цеплялись, цеплялись. Даже те, кто что-то и начинали понимать, мерзнуть на каждом шагу, входя в свой подъезд московской квартиры, въезжая в ворота своего загородного особняка, — и они добровольно не отбегали в сторонку. Цеплялись. Охрана? Не дурите вы голову с этой охраной. Два, три, сколько их нужно — этих охранников, чтобы загородить могли своими телами твое драгоценное тело? Пять тел, если крупные, их хватит: это для загораживания на земле. А если снайпер на крыше? Пять еще охранников бери, чтобы прослеживали твой путь. Многовато все ж таки. Ты не президент все ж таки. Хорошо, проследят путь и еще пятеро рисковых и накаченных. А если гранатомет откуда-то бабахнет? А если взрывное устройство загодя подложено? То самое, которое управляется радиосигналом. Откуда, где кнопку нажмут? Нет, охрана уже и не спасет. Так, при явном случае, когда противник действует по старинке, налезает лоб в лоб. Но нынче — научились. И насмотрелись всяких хитроумных боевиков, где просто инструктаж дается, как надо устранять человека. Полезные фильмы для киллеров. Школа знаний по телеку. Нет и нет, себя не загородить, когда стал лишним. Впрочем, если успел смекнуть, что становишься лишним… Тогда, если принять какие-то специальные меры предосторожности, вот тогда, может быть.

Иные не умеют смекнуть, не умеют распознать грозную опасность, надвигающуюся на них. Он в деле распознавания опасности был на высоте. Обучен был с молодых самых лет фиксировать опасность. Родители его отковали сильным, делали, видать, в азарте любви. И сделали, отлили сильным, азартным, рисковым. Любовь, когда два сильных тела работают себе наследника, любовь и только любовь нужна, чтобы получился настоящий парень. Его родители любили друг друга, когда делали его. Они яростно, молодо, самозабвенно слились, делая его. И — сделали. Путь сразу ему и определился. Сильный, рослый, смелый до отчаянности — таким себя помнит с самого-самого детства. Разумеется, не столько в школе учился, сколько в разных там спортивных секциях перебывал. Конечно, тут и борьба пошла, и бокс, играть начал в баскетбол, в футбол. Не учился школьным премудростям, а лепил себя, свое тело, свои навыки бойца. Его и в институт приняли, не поглядев даже в аттестат. Приняли, потому что играл за команду почти профессионалов в футбол, что был приличным боксером, участвовал в соревнованиях и вообще мог многое в силовых единоборствах. И слыл, уже слыл тем самым пареньком, из которого можно слепить бойца. Его принимали в Институт железнодорожного транспорта не педагоги, а тренеры по спорту, работающие на спортивной кафедре этого старинного учебного заведения, угнездившегося на улице академика Образцова. Как учился, не очень даже и запомнил. Все время что-то от него требовалось, где не знания были нужны, не зубреж, а его тело и мускулы. Он и показывал себя, славил институт. А зачеты шли сами собой. Он учился «по классу чемпиона», а не по судьбе «станционного смотрителя» или линейного инженерика.

Так и шло. Так и втолкнула его жизнь, навыки его тела, в некое содружество сильных и смелых, которое именовалось «Альфа». Там, в этой «Альфе», кого только не было. И «лесгафтовцы», спортсмены то бишь, но и врачи, педагоги, журналисты, артисты, и вот и путейцы, вот и он.

Кстати, едва кончил МИИТ, его стали использовать по специальности. Как же, инженер-железнодорожник. Но и еще и спецслужб слуга. Вот его сразу и запрягли в спецжелезнодорожную работенку. Послали куда-то туда, где надобен был инженер-путеец, ибо там клали железнодорожную ветку, но там еще одно племя воевало с другим, один клан изничтожал другой. И там еще в земле бессчетно было много алмазов. И нефть там была, то и дело выбиваясь из недр земных фонтанами. В целом, там были «наши интересы». Где — там? А в Африке. Где-то в Конго, в Сомали, в Судане, Кении… Он не шибко умелым был инженером-путейцем, учился весьма небрежно, зачеты получал, как спортсмен. Он и нужен был в этих просторах африканских, как человек, умеющий постоять за себя и команду, как какой-нибудь супермен из американских боевиков. Железнодорожная ветка прокладывалась, потом ее взрывали, потом она вновь возникала. Неважно, не в рельсах было дело. Важно было иное: он и его сотоварищи в странах Африки блюли интересы своей северной державы. Что за интересы? Часто не понять было. Но — блюли, но — в перекор парням из иной службы, с иным флагом, на котором множество было полос и звезд. СССР и США все играли в противоборство в Африке, в Эфиопии, на Кубе — и так далее, чуть ли не по всему миру, где местные властители тянули одеяло на себя. А парни из СССР и США, почти такие самые, что в кинобоевиках, рисковали своими жизнями в интересах этих противоборств, этих боев престижей.

Не заметил, как из старшего лейтенанта стал капитаном, как почти перед отставкой обзавелся двумя просветами, стал подполковником. Жизнь неслась. Инженер-путеец и ночью не расставался с пистолетом, была под рукой, у подушки и ручная граната. Но всюду, куда его посылали, слыл он мирным путейцем, прокладывателем рельсов. Тянулись, все тянулись эти рельсы. Куда-то все влек и влек его паровоз, тепловоз, электровоз…

И довлек. В нынешнее довлек-завлек.

А нынешнее было на особицу иным. Он давно уже перестал быть «альфовцем» на службе по ведомству ГРУ. Разведка в этих трех буквах обозначена. Не у нас в стране, а там где-то, где были обширные интересы СССР. Вдруг рассыпались эти интересы, не стало их, и не стало у него работы под погонами. Что ж, перекувырнулся мир. Да, встал с ног на голову, хотя иные и утверждают, что встал с головы на ноги.

А жить стало, пожалуй, поинтересней. Стал он, сам не ведая как, бизнесменом. Сразу и смело в гору пошел. Великая это сила — связи. У него навалом было этих связей. Где только не очутились его друзья по Африке и разным прочим странам третьего мира. В банках, в министерствах, где ведали вывозом и ввозом, очутились. И там, и сям — везде. И когда он появлялся в иных важных кабинетах, ему навстречу кидались хозяева этих кабинетов, чтобы обнять, любовно оглядеть, усадить напротив себя, угостить рюмочкой заветного коньячка. Друг пришел! Сотоварищ по риску! И еще какому риску! Говори, что тебе нужно, друг дорогой? Все сделаем! Все подпишем!

И делали, и подписывали. И пошли, пошли по рельсам эшелоны уже с его собственной нефтью в цистернах. А потом возник бизнес на вине, возникли поставки зарубежных фирм, которым он, Вадим Иванович Удальцов, был необходим. Да и парень был симпатичный, сразу располагал к себе. Рослый, сильный, улыбчивый. И, кажется, что и доверчивый. Может, даже простоватый. Русская душа нараспашку. Наивный народ эти западные бизнесмены. Парень-то этот был «альфовцем», был выжарен африканским солнцем, был обучен не на спортивном татами, а на песке, асфальте, скальных сломах в борьбе, в бою с людьми из западных стран, но только то были бойцы, а не бизнесмены. Не те, что уговаривают и обволакивают, покупая, а те, что могут и пристрелить, принуждая.

Эта была школа на крови. Он, Вадим Удальцов, прошел ее. Подполковничьи погоны в такой школе заслуживаются собственной кровью. Выучивала эта школа казаться и простым, даже наивным, ну рубахой парнем. Казаться! Он и казался. Да и по сути был таким, изначально был таким, мог и остаться в таких. Нет, жизнь не дала остаться в таких. Себя утратил, научившись себя такого играть. Такие дела, такая планида.

Пошли, пошли дела. Связи, связи. Стал свой тянуть бизнес. Стал в нем шире и шире закидывать сеть. Спорт тут тоже помогал, был он ведь и спортсменом. В Афганистане ему не довелось повоевать, не та у него была служба, повыше рангом была служба, был он солдатом иного фронта. В «Афгане» не был, но как бы и был. Связи с «афганцами» у него были крепкие. И когда те кинулись в бизнес, уповая на солдатские льготы, он с ними сошелся, стали одно дело делать. Связи, связи… Уже и туда его судьба стала за руку вводить, куда и в мечтах еще недавно не смел заглянуть. На «ты» начиналась жизнь с сильными мира сего.

И вот, а вот сегодня, имея все, что душе угодно, все, все, что по фильмам кажут про жизнь миллионеров, мульти даже миллионеров, он вдруг подошел к той стеночке, в которую упираешься лбом. Тупиком зовется эта стеночка. Дальше-то что? А дальше-то — как, куда, с кем? И просто стало вонять опасностью, смертельной.

Стоит ему лишь изобразить на листке, на документе свою подпись размыкающую, как дело начнется, проект покатит, станет не на бумаге, а на деле делом, но и грянет осознание, что в этом проекте, в его развитии он уже не нужен. Сделал свое дело, а сделав, стал уже мешать. Так всегда бывает, закон бизнеса, когда работают на риске, ибо рискующие не могут не понимать, что вступили в зону короткого успеха, что на пятки кто-то наступает и что время твое прошло или проходит, вот-вот пройдет. Его время почти прошло. Вонять стало этой опасностью, когда твое время прошло, когда ты уже никому не нужен, ибо свое уже исполнил.

В его бизнесе, где несколько сотен было задействовано людей, все с прошлым рисковым, с настоящим не без криминала, его выдвинули в вожаки, это так, но уже и просигналили, чтоб сходил с дистанции. А не то…

А вот, если не сойдет, то случится с ним что-то подобное тому, что случилось с парнем милейшим, которого истыкали кортиками. Он едва выжил. Или вот в такой случай попадет, который на кладбище одном недавно случился, когда там просто братскую могилу сработали, взорвав на поминании павших бойцов с два десятка поминателей. И еще повезло, что всего два десятка полегли. Или вдруг в какой-то газетке, свободной от любых устоев, про него напишут, он-де, такой-сякой-разэтакий. И его замарают, и друзей опакостят, а еще и ниточку обозначат — туда, в верха, где лишь одно благородство царит. И эта ниточка будет ничем не хуже шелкового шнурка, который в Турции когда-то посылали на золотой тарелочке тому, кто должен был, получив шнурок, незамедлительно на нем себя вздернуть.

Словом, он подписывал не только начало нового проекта, новых дел, где задействован товар бутылочный на сотню миллионов зеленых, он еще подписывал свой себе возможный приговор. Лишним становился. Мешать сразу начинал. Не понял, что да как и почему, но спиной, звериным нюхом почувствовал, натренированностью солдатской учуял, что вшагивает в зону пристрельного огня. Перебежать эту зону, переползти ее можно, конечно, но шанс на удачу крайне мал. Простреливается зона-то.

И все же в это утро, когда на дворе нежаркое солнце засветило, май завершался, теплынь еще не была жарой, но сулила радость в жизни, в такое радостное утро, подойдя к окну своего офиса, он подписал документ, вчинил свою третью и размыкающую подпись. Не на столе подписал, на подоконнике, глядя в глаза не слишком еще знойному солнцу, глядя на зелень молодую на тополях, глядя на проклюнувшуюся траву. То была жизнь. Он подписал себе смерть. Да, да, не заблуждался, ибо спина мурашками покрылась, — был он опытен в разборе ситуации жизни, в оценке шансов на перебежку пристрелянной зоны. Он подписал документ и вшагнул в эту зону. Вшагнул!

Был он не трусом, не обучен был на трусость. Сильный, натренированный, привык быть смелым. Не зная, что смел, был смелым, мог им быть, владел всяческими возможностями, чтобы им быть. Но и везло ему. И всю дорогу везло. Это потому, что свое дело делал, был предназначен этому делу, натренирован на рисковые дела.

«Солдатом удачи» подобных ему называли. И они что-то такое свершали на всем земном шарике, что всегда было почти и не законным, хотя делалось иногда и во имя неких там властителей. Он нынче на себя стал работать, но как бы и на других тоже, на и некоторых властителей тоже. Впрочем, а вот и стеночка по имени «тупик».

Остро жить захотелось, когда начертал, глядя за окно, свою подпись. Позвал секретаршу, нажав на кнопку, вошла милая дамочка, вырядившаяся на работу, будто шла на вечеринку. Отдал ей листок, чтобы отнесла куда следует, коснулся ее крутого задочка ладонью, что было в обряде, почувствовал ее упругий вздрог, углядев в ее глазах промельк готовности, хоть сейчас, хоть вот тут, лишь дверь замкнуть, — отпустил ее и озяб окончательно. Рвануть бы куда-нибудь, сбежать бы… В тишину бы податься. Туда, где его никто не знал, совсем никто, ни единая чтобы душа. И чтобы там, в тишине этой, вот такая же молодая трава зеленела, такие же набухали листики на тополях. Спрятаться, исчезнуть, сбежать, да, сбежать, рванулась душа. А — куда? А — как? Его караулили враги, но караулила и собственная охрана. Надо было заметать следы и от охраны, где верить можно было всем, но не следовало верить никому, включая друзей.

К счастью, у него не было детей. Да, к счастью. Они бы, дети его, стали бы заложниками. Нет, не было никого. К счастью, у него не было и жены. По-настоящему если, то не было. Конечно, имелась очередная спутница жизни, великолепный экземпляр женщины — спутницы удачи, сотоварки по трате твоих денег. Пару лет уже тянулся очередной роман. Красивая, ноги от бровей, умная своим бабьим умом, великолепно умеющая держаться, когда не выбалтывается невежество, задвинутое в загадочную молчаливость.

Изменяла она ему? Разумеется. Казалось бы, ему, сильному, вполне мужику, которого женщины, молодые и видные, самых разных уровней успеха женщины, обстреливали неизменно глазами, — казалось бы, ну с чего бы такому изменять? Но в их среде, в их урагане жизни, когда все доступно и все можно, как-то заскользило все, стало неважным, стало безразмерным. Мораль? Что за штуковина? У них, в скольжении их по жизни, случались случаи, когда отказать мужику, потянувшемуся, было сложней, чем дозволить. И для дела могло быть кстати, ибо все у них было, но вот когда кто-то кого-то вдруг возжелал, — вот это еще угревало, казалось занятным. Не изменяла, а так, при случае, когда не отвертеться, ну, позволяла. И все ведь среди дружков-приятелей. Скользили по жизни. Ураганила жизнь, но ураганы были не страшными, с ног не сносили. Иное было страшным, опасность была в том, утаивалась в том, что вдруг начинал понимать, что ты уже не нужен кому-то там в деле, что ты уже мешаешь кому-то там в каком-то там проекте, который дает просто сумасшедшую прибыль, и она, эта прибыль, пойдет в руки кого-то там, где-то там и без твоего участия.

А раз стал мешать, могут и устранить. Не угадаешь, кто задумал, кто поднанял исполнителя. Шито-крыто все. Прокуроры, следователи опять собьются с ног. А если что и нанюхают, то и следователю с прокурором хочется жить, детей из школы встречать, жену отпускать в магазин без страха и даже ужаса. Каждодневного ужаса.

Изменяла ли она ему? Разумеется. Он ей — тоже. А когда рядом бывали, на всяких там сборищах, среди политиков, артистов и прочей тусовщины, их провожали восхищенными взглядами. «Какая дивная пара!» Что он, сильный, рослый, смелый, с открытым лицом. Что она, модель на загляденье, со вкусом одета, не то, что некоторые, вынырнувшие из российской глухомани на столичный подиум. Нет, вполне светская львица и еще и прекрасно молода. «Какая дивная пара»!

Им завидовали, ими восхищались. Властители мира сего их примечали, заносили в свои мозговые компьютеры. Эти сходки светские были в чем-то и отделом кадров. На них, случалось, карьеры зачинались. Связи, связи завязывались.

Сейчас спутница по жизни была в отъезде. И не мечталось еще такое недавно. Где была-то? А в Португалии, у самого у берега Атлантического океана. В мирном поселке для богатых, в пятидесяти милях от Лиссабона. Что там делала? А жила в своем, в их, недавно им купленном, доме. В особняке, если точно. Комнат там было семь, два этажа, бассейн был, теннисный корт. Деревья апельсиновые в саду, виноградные лозы плели над головами свои узоры. Не мечталось такое, нет. А вот, нате вам, сбылось поверх мечтаний. Такая жизнь, такое время.