Ожоги сердца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я тоже как в рот воды набрал, хотя чувствовал, что шофер ждет от меня суждений по поводу высказанных им недоумений. Признаюсь, я плохо разбираюсь в убеждениях религиозных людей и Библию читал урывками, но недоумения шофера напомнили мне один эпизод из фронтовой жизни.

Было это перед рассветом 16 апреля 1945 года. В ослепительных лучах мощных прожекторов, озаривших нейтральную полосу и объекты атаки, показался человек в черной рясе. Он поднялся над бруствером окопа, вскинув над головой трофейный немецкий автомат и, казалось, вспыхнувший белым огнем крест священника. Два креста над головой в луче прожектора. Засеребрилась и черная ряса… «Кто допустил в цепи гвардейцев попа с крестом и автоматом?! Подвох! Какой позор тебе, замполит полка». Я готов был броситься туда, на фланг первого батальона, и сдернуть этого незваного гостя обратно в траншею, но нельзя уходить от знамени: еще секунда — и я, вместе со знаменщиком и ассистентами, должен повести роты в атаку!.. Что же делать? Посылаю ассистентов схватить и прижать ко дну окопа «крестоносца». Однако тот, уловив сигнал общей атаки, сию же секунду бросился вперед. В длиннополой рясе, он не бежал, а будто парил над полем, предвещая, как мне подумалось в тот момент, беду больших потерь в атаке.

— Остановить!..

Он, конечно, не услышал мой голос в том сотрясающем воздух и землю грохоте орудий, но оглянулся на знамя полка, затем на гвардейцев — идут ли они? — и рухнул, ослепленный лучом прожектора.

Мы шли за огневым валом, соблюдая интервал, подсказанный чутьем, а он остался распластанный позади нас. Перед полком стояла задача — ворваться в укрепленный населенный пункт Заксендорф и далее, свернув цепи рот и батальонов в штурмовые отряды, приступить к штурму Зееловских высот. Первая часть задачи была выполнена с небольшими потерями: огонь артиллерии — более двухсот стволов на километр фронта — плюс удары авиации обеспечили успешную атаку укреплений Заксендорфа. Надо только сказать, что лучевой удар, так называемая «прожекторная атака», о которой так много до сих пор похвально пишут журналисты и начальники высоких рангов, на самом деле не принес ожидаемого эффекта. Почему? С наблюдательных пунктов это действительно выглядело красиво, а здесь, в цепях атакующих подразделений, было совсем не то. Лучи прожекторов еле-еле проткнули завесу порохового дыма от залпов «катюш» и ствольной артиллерии, уперлись во вздыбленные над объектами атаки тучи пыли, земли и тротилового чада. Образовалась непроницаемая для глаза белая мгла, стена искрящегося дыма, хоть падай перед ней или бросайся в нее, не зная, что происходит справа и слева. Благо каждый идущий в атаку не сбился в сторону от проходов в разминированных участках, до конца выдержал направление к намеченной цели, и все обошлось сравнительно удачно.

После штурма Берлина возникла молва, будто в первый день наступления с Одерского плацдарма на разных участках фронта появлялись в черных рясах «призраки». Появлялись и исчезали или гибли.

Другого исхода не могло быть. Ведь для того чтобы повести за собой людей в атаку, надо утвердить веру в себя. Без этого никто не пойдет за тобой навстречу смертельной опасности. Иди один, хоть ты трижды святой, на успех не рассчитывая. Потому я не верю в святых, как и в кадры кинофильмов о войне, где показываются такие эпизоды: прибежал отчаянный лейтенант, вскочил на бруствер: «За мой, в атаку, ура!» — и ринулись солдаты за ним…

Не верю по одной простой причине: атака — суровое испытание всех твоих моральных и физических возможностей. Утверждаю так по личному опыту. Сколько атак и контратак оставили в моей памяти свои следы — можно сосчитать, я их все помню по дням и часам с минутами, но ни одна из них не удавалась вот так, с ходу, без подготовки.

Вырытый и замаскированный за одну ночь окоп стал для солдата и спальней, и столовой, и укрытием от пуль и осколков. Все у него тут под руками: оружие на бруствере, боеприпасы рядом, котелок в нише, вещевой мешок в уголке — можно голову прислонить к нему, под ногами ветки или дерн. Проходят сутки, вторые — и окоп соединится с соседом справа и слева. Так зарождается сплошная траншея. К ней с тыльной стороны прирастают землянки, блиндажи, пункты наблюдения за противником. Смотришь, за недельку солдат освоился с земляными сооружениями на переднем крае так, что готов назвать свою стрелковую ячейку рабочим кабинетом, а всю систему траншей, ходов сообщений и блиндажей — улицами и переулками батальонного городка в земле. Все сделано своими руками, все обжито, утеплено и тщательно замаскировано. И если противник попытается вышибить тебя из этих укрытий, то будет встречен огнем с фронта и с флангов. Но вот приходит пора покидать эти «кабинеты», надо вышибать противника из таких же укреплений, усиленных закопанными в землю железобетонными колпаками с амбразурами для скорострельных пулеметов… И прежде чем достигнешь первой траншеи, необходимо преодолеть заминированные участки, пристрелянные из орудий и минометов рубежи. Каждый метр под прицелом, а ты с открытой грудью, только голова под стальной каской. Какие силы могут поднять тебя на такое деяние? Какой клапан следует открыть в себе, чтоб одолеть страх за свою жизнь, иначе считай себя выброшенным за бруствер ходячим мертвецом.

Атаки бывают разные: атака взводом, ротой, батальоном. Крупные операции начинаются с атак целых полков и дивизий. И в каждом основная атакующая единица — солдат. От него зависит решение боевых задач любого масштаба. Значит, он — центр внимания и забот командира и политработника в подготовке подразделения к атаке. Ты поведешь его через зону смертельной опасности, он должен поверить тебе, ты ему, что не подведете друг друга, достигнете цели с готовностью к взаимной выручке. А это, как известно, требует немало времени. С ходу, с лету, одним выкриком можно поднять только степных курочек — пугливых стрепетов из травы. Солдат всегда сам себе тактик и стратег. Даже в час артиллерийского удара по обороне противника — в заключительный этап подготовки атаки — он, видя мощь огня, снова и снова сверяет замысел командования со своим решением — где и как надо действовать, на кого равняться. И всякий, кто в своих суждениях допускает, что можно просто поднять и повести за собой людей в атаку, тот обманывает прежде всего себя, а на практике это означает — ложный героизм.

Тот частный эпизод из фронтовой жизни на заключительном этапе войны не заставил бы меня сейчас доискиваться до истинных причин появления человека в рясе перед поднявшимися в атаку гвардейцами, если бы я не встретил здесь, в ночной Кулундинской степи, человека за чтением молитвы перед пустым полем.

— Как часто он выходит на молитву? — спросил я шофера.

— Вижу в третий раз, — неохотно ответил шофер и, повременив, предупредил: — Не надо его трогать, пусть молится про себя, никому не мешает.

— Я не собираюсь трогать, только интересно, кого он тут приобщает к своей вере.

— Это его надо спросить… Если никого, то заставляет думать о себе приезжих и прохожих.

— В этом есть какой-то резон, — согласился я, рассказав шоферу о человеке в рясе и с крестом в лучах прожектора.

Выслушав меня, шофер оживился:

— Могу об заклад биться, могу «вселенную» на плаху положить, — он показал на свою голову, — знаю я того священника. Был он в Славгороде. В самые бедовые дни наших степей, в черную бурю сюда пожаловал.

Мне стало ясно, что мой собеседник побаивается резко выступать против Митрофания, потому у него «вселенная», которую он готов положить на плаху, заполнена сомнениями. Я промолчал, обдумывая, как можно объяснить такие явления в наше время.

— Вот и приехали, — сказал шофер, резко нажав на тормоза.

Свет фар уперся в крыльцо гостиницы. На веранде с подветренной стороны за столиком шло чаепитие. Первыми выскакивают из-за стола дочь Наташа и сын Максим. Пыль на висках, пыль на бровях, бетонная шершавость от песка на моем небритом лице, хруст пропотелой толстовки — все удивляет их. Они не дают опомниться, тянут в сарайчик, приспособленный под душевую.

— Зря не взял нас с собой, — упрекнул Максим, а Наташа без передыху тараторит: сколько было у них людей с приглашениями побывать в разных концах района, родственники погибших фронтовых друзей зовут в гости, хоть на неделю; что не надо мотаться по пыльным дорогам, есть какой-то другой путь; что в Кулунде жарко и знойно, но люди добрые, злых не встречали, все расспрашивают о Москве, как там живется; кто-то из членов правительства собирается побывать здесь. Ждут не дождутся…

— Ты, конечно, не стала скрывать, кто из членов правительства явится.

— Не смейся, дело-то серьезное, — обиделась дочь. Ей хотелось выглядеть взрослой.

— Впервые слышу, — наигранно удивился я.

— А ты все мотаешься и мотаешься, — продолжала она. — Тут на веранде люди со своими заботами ждут тебя.

— Кто?

— Знаю, но не скажу. Сам посмотришь, проверю твою зрительную память.

В голосе дочери послышались непривычные для меня самостоятельные суждения о людских нуждах и заботах. До сих пор, как мне казалось, она умела лишь хорошо пересказывать содержание прочитанных книг на исторические темы, подражать матери в попытках взять власть надо мной, командовать мною в домашних делах, не вникая в существо событий, происходящих за стенами квартиры, а здесь, оказывается, ее интересует круг моих друзей. Сын молчун, пока только приглядывается, но в нем тоже созревают какие-то перемены. Что ж, пожалуй, не зря привез их сюда: инкубаторные цыплята на воле шустреют не по дням, а по часам.

За чашкой чая, приглядываясь и прислушиваясь к собеседникам, я старался припомнить, где и когда встречался с ними. Половину из них мог назвать по имени, не боялся ошибиться. Женщины моего возраста и чуть моложе. Рядом с ними сыновья и дочери. Все они будто сговорились, не называя себя, проверяли мою память. Это Наташа подготовила их к такому спектаклю. Но мне ясно, все они — родственники, сестры и жены моих боевых друзей. Называю по имени одну, другую, третью… И каждая, улыбнувшись, хватается за платок. Слезы перехватывают и мое горло. Сценарий дочери, рассчитанный на всплеск веселого удивления и смеха надо мной, обернулся в тяжелое дыхание с подколами в сердце.