Ожоги сердца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Федор Федорович даже не заметил, что они с Ириной идут по самой кромке берега. Внизу, под кручей, шумит и пенится вода. Мощные с белыми козырьками волны одна за другой со всего размаха грозно и неотвратимо наносят удары, подмывают кручу снизу, чтоб отвоевать себе побольше простора для разбега, и, кажется, предупреждают: «Ух-ходи! Ух-ходи…»

Федор Федорович взял за руку свою спутницу и отвел чуть в сторону от кручи. В самом деле, этот берег еще живой. Он вздрагивает, местами обваливается. Черными стрелами носятся над ним стрижи. Они прилетели сюда из степного оврага с устойчивыми берегами и здесь, на «живом» берегу, еще не настроили гнезд. Стрижи появляются перед сумерками, когда пресноводное море бьет в штормовой набат, чтобы порезвиться над кручей. Хватать и подсекать добычу в воздухе — радость стрижа, жадной и недоброй в своем крылатом мире птицы. Шторм и обвал берегов — ее праздник.

Стрижи и рев волн насторожили Федора Федоровича, будто предупреждая о неминуемой опасности.

Волны неохватного разлива перегороженной здесь Волги теперь, казалось, все грознее и грознее дыбились перед Крутояром, повторяя одно и то же уже сурово и требовательно: «Ух-ходи! Ух-ходи…»

С тех пор как в Жигулевском створе легла гигантская железобетонная скоба плотины, прошло более пятнадцати лет, но еще никто не может сказать, что рукотворное море обрело берега и успокоилось. Нет, Волга, кажется, не смирилась, и неизвестно, когда смирится с сотворенными человеком границами разлива. Как она хлестала после перекрытия! Сначала со стоном и ревом покатила свои воды назад, будто отступила, чтоб с новой силой ударить и снести преграду на своем пути. Не получилось! Затем метнулась в обход скобы по отлогому восточному берегу. Не удалось! Помешало пятикилометровое крыло намывной плотины под каменной кольчугой. Тогда в гневе захлестнула луга, повернула вспять течение малых и больших притоков, подмяла под себя бывшие улицы, переулки старинного торгового города на Волге — стали они ее ложем.

Заполнились водой овраги, отступили от старого русла в голую степь десятки деревень, оставив под волнами неугомонной матушки-реки и плодородные пашни, и сенокосные угодья в низинах, а она все не может успокоиться. За эти пятнадцать с лишним лет размахнулась шире некуда, однако продолжает теснить берега. Кажется, до Уральских гор намеревается залить степь, дай только волю. Ненасытная и норовистая, не любит упряжки, вот и мечется, безумная, принося людям вместо добра постоянную тревогу.

Федор Федорович своими глазами видел, как она в прошлый год отмахнула целый клин пашни Борковского совхоза. Это в двадцати километрах выше Крутояра. А нынче там же в самый разгар лета расходилась так, что волны захлестнули не один гектар прибрежной земли вместе с созревающей пшеницей. И здесь бьется в подмытую ее волнами кручу, будто угрожает подрезать на созреве и город, и завод, и весь Крутояр. Вот ведь как бывает: стихия в слепом разгуле и к добру беспощадна.

Федор Федорович ощутил под ногами толчки. На этот раз ему даже показалось, что земля пошла вместе с ним в море. По военной привычке он визирным взглядом через два предмета зафиксировал свое положение: все в порядке, смещения не наблюдается. Однако дальний по визиру предмет оказался живым существом, неожиданно рванулся в сторону и рассыпался на несколько точек. Сию же секунду послышался гул — у-ух! Обвалился самый мыс кручи.

— Сумасшедшие! — крикнула Ирина сдавленным от возмущения голосом.

— Кого это ты так костишь?

— Ребят из девятой… Забрались на самый мыс…

«Не хватало еще утопленников», — про себя отметил Федор Федорович.

— В парке он должен быть, — продолжала Ирина. — Вчера вечером его там люди видели.

— Чья это мелкая душа такую смуту наводит?

— Федор Федорович, не мелкая, разве можно так? Он в партию вступал с вашей рекомендацией…

— Постой, постой, Ирина… Объясни толком, что произошло?

— Сейчас, вон ребята идут…

Подошли четверо из девятой комнаты, затем двое из восьмой. Федор Федорович знал их всех. Разные по складу характера ребята, со своими плюсами и минусами, почти все еще не могут отрешиться от мальчишеских выходок — и свистят у подъездов, и окна у них ночью вместо дверей — но сейчас все задумчивы, будто именно в этот момент каждый повзрослел лет на десять.

— Слушаю вас…

И тут неожиданная весть потрясла его: Василий Ярцев исключен из партии. Случилось это вчера вечером на заседании парткома строительного управления.

За что? И почему строительного управления? Парень уже полгода числится в штате испытательного цеха завода. Партбилет он не успел получить в связи с отъездом на стажировку в Турин, но партвзносы ежемесячно переводил по почте. Может, это в вину поставили? Но ребята ничего не могли объяснить. Сбивчиво рассказывали, что пришел Василий после заседания парткома в общежитие как приговоренный, сказал, что его исключили из партии, и, хлопнув дверью, выскочил из комнаты. Всю ночь его не было, утром на работу не вышел…

Федор Федорович знал характер Василия Ярцева, но сейчас решил проверить свое мнение о нем по строгому счету:

— Хлюпикам не место в партии.

Парни обступили его тесным кольцом.

— Зря вы так, Федор Федорович.

— Несправедливость выводит честных людей из равновесия.

— Василий Ярцев не умеет защищаться, он скорее возьмет чужую вину на себя, лишь бы не подумали, что он боится ответственности.

Однако Федор Федорович не отступил перед такими доводами, внешне оставался непреклонным, даже упрекнул друзей Ярцева за ненужный переполох — глупость глупостью не исправляют, — а про себя порадовался: «Молодцы, не отвернулись от товарища в беде, значит, он тоже верный человек, и нет ошибки в том, что дал ему рекомендацию в партию. Ярцев парень рисковый, и это могло толкнуть его на отчаянный шаг. Не мыслит он своей жизни вне рядов партии. За него надо бороться в любом случае. Хорошо, друзья, вы ждали от меня разумной помощи. Она будет. Верю, если он еще не потерял себя, вы поможете ему справиться с растерянностью, а я помогу ему и вам разобраться в его деле так, как позволяет мне житейский опыт».

Во взгляде секретаря горкома появилась строгость. Она будто утяжелила его лицо после того, как Федор Федорович сказал:

— Парень мечется, и, если мы не разберемся в его деле, надломится он, потеряет веру…