Ожоги сердца: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И уже в вагоне, когда поезд тронулся, Николай Федорович, как бы спохватившись, снова напомнил мне о Василии Васильевиче Графчикове, адрес которого я так и не успел записать.

Вскрываю один конверт: письмо Марии Максимовны Вельямидовой.

Она пишет:

Читаю письмо и как бы вновь вижу перед собой Леонида Терентьевича Ладыженко, слышу его голос: «Не горюй, замполит, не горюй, я ранен, но не убит». Так он говорил в последний день штурма Берлина. Храбрый из храбрых — комсорг 220-го гвардейского полка.

Впервые я встретился с ним в июле сорок третьего года, в разгар боев на Северном Донце, возле памятника Артему. Бои шли тяжелые: противник пустил против нас «тигры» — так назывались новые немецкие танки «T-VI», — мы на своем участке впервые увидели эти машины. Теперь можно признаться: порой в те дни нам казалось — «тигры» не остановишь. Полк нес большие потери.

Начали подходить резервы. Тогда я впервые познакомился с будущим комсоргом полка.

Первую маршевую роту мы встретили у памятника Артему. Впереди шагал высокого роста боец в пилотке набекрень, в хромовых сапогах. На груди у него был автомат, в руке ветка краснотала, которой он похлопывал на ходу по голенищу. Слева угрожающе застучал крупнокалиберный немецкий пулемет. Засвистели мины. Рота залегла, а этот с веткой продолжал стоять.

— Пулю схлопотать хочешь? — крикнул я зло. — Кто такой?

— Агитатор из резерва Военного совета армии, — ответил он.

Да, был такой в армии резерв агитаторов из опытных и обстрелянных бойцов. Их бросали в бой только по личному распоряжению командарма Чуйкова. Это были, как на подбор, сильные, ловкие и смелые воины.

— Тем более не имеешь права впустую геройствовать.

— Не геройствую, а просто оцениваю обстановку. Мины — они вон аж где шлепаются.

На рассвете, коротко рассказав агитатору о задачах полка в создавшейся обстановке, я послал его в роту бронебойщиков. Уходя, он будто нечаянно оставил небольшую брошюру «Памятка агитатора» с вложенной в нее запиской, из которой я узнал, что Леонид Ладыженко, 1923 года рождения, мой земляк — был родом из Красноярского края. До войны работал учителем начальной школы.

В тот день рота бронебойщиков, поставленная в оборону на танкоопасном направлении перед Голой Долиной — бойцы прозвали ее «долиной смерти», — вступила в неравный бой с семью «тиграми».

Мне потом рассказали: Ладыженко пришел в роту как раз в тот момент, когда «тигры» уже начали утюжить окопы боевого охранения.

Удары бронебоек высекали лишь искры из брони «тигров». Положение складывалось критическое. Погиб командир. Казалось, в роте наступит неразбериха. Но этого не случилось.

— Слушай мою команду! — раздался звонкий голос Ладыженко. — Бейте по смотровым щелям, заклинивайте башни!

Никто не мог потом вспомнить, откуда у каждого бронебойщика появился листок, на котором был нарисован «тигр», помеченный красными звездочками в уязвимых местах.

«Тигры» тогда отступили.

В дни освобождения Запорожья мы приняли Леонида Ладыженко в партию, ему присвоили звание лейтенанта, и он окончательно закрепился в нашем полку.

Высокий, легкий, подвижный, гибкий, как лозинка, он всегда был там, где трудно, и очень скоро завоевал такой авторитет, что к нему стали прислушиваться пожилые гвардейцы и командиры. Ругал его только я — за чрезмерную лихость. Но ни я, ни он ничего не могли с этим поделать. Такая уж натура была у человека.

Не однажды его, раненого, отправляли в госпиталь, каждый раз он удивительно быстро возвращался — как правило, без продовольственного и вещевого аттестатов.

— Опять сбежал?..

— Опять. Среди своих быстрей заживет, я молодой, кости срастаются быстро! А убить не убьют: я заговоренный!

Он в самом деле верил в свое бессмертие. В атаку ходил с губной гармошкой. Прижмется к земле рота или взвод под огнем пулеметов, а он идет туда, пиликая знакомый мотив. Поднимал залегших бойцов и вел за собой в атаку. Лишь в Берлине перед имперской канцелярией упал. Проскочил опасную зону, но осколки снаряда, разорвавшегося позади него, изрешетили ему спину. Тогда-то он и сказал мне: «Я ранен, но не убит». И выжил!..

Перед отъездом в Кулунду я встретился с ним в Москве. Побывал с ним в Министерстве здравоохранения — и выхлопотали направление на исследование легких в институте на Профсоюзной улице. Расстались с надеждой на скорое выздоровление…

Но вот продолжаю читать письмо Марии Максимовны:

Вскрываю второй конверт. Глаза туманятся, не могу как следует вглядеться в строки письма Людмилы Савельевой.

пишет она. Ей довелось дежурить в палате возле него перед смертью…

Буквы, слова, целые строки уродливо надломлены, изгибаются, или они в самом деле так беспорядочно легли на лист бумаги. Нет, они сравнительно ровные, но надламываются в моих глазах и растворяются. Перевожу дыхание и читаю дальше: