– Зыков! Тебе тяжело, наверно?
– Невидаль, – хрипит. – Я, – говорит, – и не с таким бегал.
Я говорю:
– Ты отдохни…
Мне, понимаете, все-таки неудобно как-то на человеке ехать.
– Ты отдохни, – говорю, – а потом опять поедем.
– Не гуди, – отвечает. – До леска вон того добежим, а там посмотрим.
А лесок, я гляжу, не близко. До леска того, понимаете, версты две.
Ну, мы так хорошо с ним скакали, что минут через десять были уже в лесу.
– Тпру! – говорю. – Приехали.
Зыков меня опускает на землю, и я – вы представьте себе! – спокойно встаю на ноги.
Вот ведь чудо какое!
А это, вы знаете, пока я на Зыкове через поле скакал, у меня в животе все помаленьку умялось. И стало как будто полегче. Как будто не так чересчур больно.
– Ну, что ж, – говорю, – давай побежим дальше!
А Зыков говорит:
– Нет. Погоди… Не могу.
– А что? – говорю. – Почему не можешь?
– А я, – говорит, – все-таки не лошадь! Я не могу без отдыха.
Вижу – действительно: вспотел парень.
Ну, мы тут сели с ним под высоким деревом: я растянулся в траве, а Зыков достал кисет и стал закуривать трубочку.
Я говорю:
– Все-таки, Зыков… Я не понимаю: кто ты такой?
– Я? – говорит. – Я – продажная шкура. Я, – говорит, – за английский шинель Мамонтову продался.
– Ох, – говорю, – ты же врешь, Зыков!
– Ну, – говорит, – может, и вру. Меня, – говорит, – это верно, мобилизовали. Я не своей охотой четвертый месяц у белых служу.
И тут он мне, понимаете, рассказал все…
Как он приехал с германского фронта домой. Как у него дома хозяйство погибло. Как он жену после тифа похоронил. Как он, представьте, у попа в работниках жил. И так далее… И как его после насильно забрали в казаки, дали ружье и велели стрелять в большевиков.
– Стреляй, говорят, и пороху не жалей! Потому что, говорят, большевики не люди. Они, говорят, понимаешь, – враги человечества…
Я спрашиваю:
– И ты – стрелял?