Он первый подбежал к игрушечной пушке и стал наводить ее на настоящий вражеский самолет.
– По фашистским стервятникам – огонь! – скомандовал он и сам ответил за свою пушку:
– Бах! Бах!
– Бам-ба-ра-рах! – хором подхватили ребята.
А разведчик, как всегда, повертелся, покрутился и, стрекоча своим стрекозиным моторчиком, улетел в сторону фронта.
Ребята еще немного поиграли, потом разошлись.
Лещу Михайлова позвали домой обедать. Он с удовольствием уплетал мятый вареный картофель с соевым маслом и уже собирался попросить у матери добавочки и даже протянул для этого миску, как вдруг миска вылетела у него из рук. Оглушительный удар, а за ним второй и третий прогремели, как ему показалось, над самой его головой. Стены Михайловского дома заходили ходуном, посыпалась штукатурка, на кухне что-то упало и со звоном покатилось. Лешина сестренка Вера диким голосом закричала и заплакала. За нею заплакала Лешина бабушка.
– Бомбят! Бомбят! – кричал кто-то на улице. Там уже работали зенитки, стучал пулемет, и где-то высоко в небе приглушенно гудели моторы немецких пикировщиков.
– А ну – живо – лезьте в подполье! – скомандовала Лешина мать, отодвигая стол и поднимая тяжелую крышку люка.
Бабушка, а за нею Лешины сестры и младший брат полезли в подвал, а сам Леша, пользуясь суматохой, сорвал со стены шапку и юркнул в сени.
Во дворе он чуть не столкнулся с Коськой Мухиным. Муха едва дышал, лицо у него было бледное, губы дрожали.
– Ой, Лешка! – забормотал он, испуганно оглядываясь и шмыгая носом. – Ты знаешь… беда какая…
– Что? Какая беда?
Муха не мог отдышаться.
– Ты знаешь, ведь это… ведь это ж нашу батарею сейчас бомбили!..
– Ну, да! Не ври! – сказал, побледнев, Леша.
– Ей-богу, своими глазами видел. Две бомбы… прямое попадание… и обе в нашу батарею. Одни щепочки остались.
– Сам видел, говоришь?
– Говорю ж тебе, своими глазами видел. Мы с Валькой Вдовиным за водой ходили, увидали и – сразу туда. Я убежал, а он…
– Что?! – закричал Леша и с силой схватил товарища за плечо.
– Его… его на батарею увели. На настоящую, – сказал Муха и, опустив голову, заплакал.
Немецкие самолеты разбомбили игрушечную крепость и улетели. На батареях прозвучал отбой воздушной тревоги, понемногу успокоилось все и в самой деревне, а Валька Вдовин все еще не возвращался домой.
Леша Михайлов несколько раз бегал к Валькиной матери. Он успокаивал ее, говорил, что видел Вальку «своими глазами», что он жив, что его пригласили в гости зенитчики и угощают его там чаем или галетами.
Но сам Леша не мог успокоиться.
«Ведь это ж я виноват, – думал он. – Это я все выдумал – с этой дурацкой крепостью. А Валька даже не строил ее. Он только сегодня утром из Ленинграда приехал…»
Он уже собирался пойти на батарею и сказать, что это он виноват, а не Валька, когда в дверь постучали и в комнату ввалился сам Валька Вдовин.
– Ага, ты дома, – сказал он, останавливаясь в дверях.
– Дома, дома, заходи, – обрадовался Леша.
– Да нет… я на минутку… я не буду, – пробормотал Валька. – Кто-нибудь у вас есть?
– Нет, никого нет. Бабушка спит, а мама в очередь ушла. Заходи, не бойся.