За стеклом. Окно в Париж 1968: читать начало книги онлайн

– Пока всего три.

– Нет, пять, – сказал Даниель с компетентным видом. – Потому что существуют две враждующие между собой троцкистские группы и две прокитайские, готовые сожрать друг друга. Коммунистов я, разумеется, здесь не касаюсь, – продолжал Даниель с иронической улыбкой. – Это люди солидные, положительные, уважающие порядок.

– В сущности, я мало что знаю обо всех этих группках, – сказал Дельмон все также серьезно. – Но официальная политика по отношению к ним мне представляется безумием. По-моему, подавлять студенческое движение – значит загонять болезнь внутрь, вместо того чтобы взглянуть правде в лицо.

– И ты рассчитываешь высказать это Рансе?

– Почему бы и нет, если он спросит мое мнение? Я предполагаю, что Рансе способен на разумную дискуссию.

– Это еще неизвестно! – воскликнул Даниель, выставляя вперед свой длинный мясистый нос. – Ты, старик, не отдаешь себе отчета, время разумных доводов миновало. Профы в жуткой панике. Раздраженный обмен информацией. Массированный взаимный телефонаж. Мстительные резолюции. Декан, критикуемый за мягкость. «Декан, – публично заявил профессор Витрак, – утверждает, что он поставил паруса по ветру, но на самом деле он отступает!» Впрочем, – добавил Даниель, смеясь, – метафоры Витрака неточны – флот никогда не отступает, он просто уходит от непогоды.

Дверь кабинета Рансе отворилась и, пятясь задом, часто кивая, появилась Лагардет, потом после особенно низкого поклона она изящно повернулась на каблуках и, не замечая Дельмона, возведя очи горе и излучая сияние, полетела к лифту. Зеленый с золотом шарф развевался за ее спиной как знамя.

– Входите, Дельмон, – сказал Рансе с видом человека, которому чрезвычайно некогда. – Вы на меня не будете в обиде, если наш разговор придется несколько сократить. Садитесь, прошу вас. Признаюсь вам, я очень озабочен событиями. – Он провел ладонью по лицу. – Вчера вечером я видел декана, – продолжал он, забыв, что раньше, извиняясь за опоздание, сказал, что встретился с деканом сегодня утром. – Он произвел на меня впечатление человека совершенно растерявшегося. «У меня нет средств, – сказал он мне, – чтобы обуздать этих хулиганов». (Дельмон дернулся.) Нет средств? Но у нас есть два средства, – продолжал Рансе, опустив кулаки на стол. – Примо, закрыть Факультет, секундо, исключить этих бешеных. Какого черта, – продолжал он, нахмурив брови, – давно пора действовать! Если мы будем попустительствовать, они в один прекрасный день явятся сюда, займут наши кабинеты, экспроприируют наши телефоны и загадят наши архивы.

Он обвел глазами комнату, и Дельмон проследил за его взглядом. Особенно кичиться было нечем. Конечно, здесь было не так пыльно и серо, как в кабинетах профов в Сорбонне. Но псевдороскошь меблировки наводила уныние. Стол и книжный шкаф под красное дерево, кресла, обтянутые эрзац-кожей, пол под мрамор. Но Рансе, очевидно, комната нравилась, и сама по себе и, в еще большей степени, как символ его достоинства. На кабинет ведь мог претендовать только заведующий отделением. Профессорам и доцентам кафедры, читавшим курс, приходилось довольствоваться одним кабинетом на двоих, а то и на троих. Что до ассистентов, то у них вообще была одна комната на тридцать человек.

Глаза Рансе пылали злобой и ненавистью. Накануне четверо этих «хулиганов» заявились перед его лекцией в большую аудиторию Б и потребовали у него, Рансе, микрофон, чтобы обратиться к студентам со своими призывами; когда же он отказался, они обозвали его «реаком» и ископаемым. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, полдюжины профов в Нантере могли бы пожаловаться на то же самое, но Рансе не понимал, как подобная вещь могла случиться с ним. Закончив свою историю, он принялся излагать все вновь, с самого начала, в тех же словах, но с еще большей страстью, точно его возмущение не только не утихло после первого рассказа о событиях, но, напротив, еще распалилось, подогретое им.

Слушая Рансе, Дельмон отмечал и желтоватый цвет его лица, и беспокойство в черных блестящих глазах, и дрожание щек, и лихорадочное подергивание губ. Можно, конечно, искать объяснения в том, что Рансе одержим манией преследования, что он слишком сосредоточен на себе, что гнев и ненависть заставляют его без конца пережевывать нанесенное ему «оскорбление». Под таким углом зрения все эти подлизы и подхалимы, которыми он окружил себя, представляются щитом, предназначенным для превентивной защиты чересчур уязвимого «я». Объяснение, возможно, и разумное, однако, удовлетворившись им, неизбежно впадаешь в упрощенный психологизм американского толка. Если сводить все к индивидуальным комплексам, остаются в стороне весьма опасные проблемы, в том числе, разумеется, и политические, но зато никого не задеваешь. Удобно, однако трусливо. Существует, конечно, некий «медицинский случай Рансе», но не надо лицемерить, у «случая Рансе» есть своя политическая подоплека: что, в сущности, означает отказ предоставить микрофон студентам, которые хотят сделать объявление перед лекцией? Это означает: микрофон принадлежит мне, аудитория принадлежит мне, Фак создан для профов, а не для студентов. А у вас есть одно право – слушать. Это, конечно, позиция реакционера, даже если «хулиганы» проявили невоспитанность, обозвав так Рансе.

– Таково элементарное требование здравого смысла, – заключил Рансе, и Дельмон с изумлением поймал себя на том, что уже несколько минут его не слушает.

Наступило молчание.

– Вы согласны? – сказал Рансе не без удивления.

– Разумеется, – сказал Дельмон.

И тотчас же ощутил стыд и злость. Рансе заставил его прождать полчаса. Принял без очереди Лагардет. Сразу же заявил, что сможет уделить ему всего несколько минут. И эти несколько минут он тратит не на то, чтобы его выслушать, а на изложение своих личных взглядов. И еще ждет, что Дельмон их разделит.

– Ну-с, мой дорогой Дельмон. чем могу вам служить? – сказал Рансе благожелательным тоном.

На мгновение Дельмон замялся. Он чувствовал, что Даниель прав, спорить с Рансе бесполезно, но, с другой стороны, согласиться, промолчать? Перед ним было два выхода, оба никуда не годились.

– Если разрешите, господин профессор, – сказал он неуверенным голосом, – мне хотелось бы продолжить свою мысль.

Решение было принято почти помимо его воли, и теперь, закусив удила, он испытал живейшее облегчение.

– Пожалуйста, прошу вас, – вежливо сказал Рансе.

Но тень недоверия уже мелькнула в его глазах.

– Я нахожу недопустимым, – сказал Дельмон, стараясь говорить твердо, – что небольшая группа студентов пытается сорвать экзамены…

– Но? – спросил Рансе отчужденно.

– Но я решительно против предполагаемых репрессивных мер. На мой взгляд…

– Вы себе противоречите! – с живостью оборвал его Рансе.

– Позвольте мне закончить, – сказал Дельмон, голос которого был тверд, хотя губы немного дрожали. – На мой взгляд, студенческое движение, несмотря на все перехлесты, свидетельствует о наличии серьезного кризиса самой структуры университета. Этого кризиса мы не разрешим никакими санкциями против студентов. Необходимо, решиться, наконец, на настоящий диалог с ними.

– Как! – сказал Рансе, сверкая глазами. – Но мы еще в ноябре пытались завязать этот диалог! Мы создали на каждом отделении объединенные комитеты! Но ваши бешеные их отвергли.

«Ваши» бешеные. Дельмон вовсе не одобрял их, но раз он не высказал решительного осуждения, значит, он и сам того же поля ягода. Логика страстей, недобросовестность, амальгама. Вот до чего мы дошли.

– О, – оказал он, пытаясь улыбнуться, – уж эти мне комитеты ноября 67-го! Никто их даже не принял всерьез. Вы знаете, как метко выразился господин асессор Божё: «В этих комитетах можно обсуждать всё, поскольку решать нельзя ничего».