Дом номер девять: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда я вышел на улицу, в голове попеременно звучало несколько мелодий; не в силах сдержаться, я запел прямо там, под звездным небом…

На следующий день по отряду прошел слух, что ночью с кем-то случилась истерика. Говорили, что кто-то, словно во сне, выбежал голым на заснеженное поле и начал горланить песни, спугнув волка, который пришел утащить свинью, а потом тот человек очнулся от холода и вернулся в общежитие. Речь была обо мне. Но я не обращал внимания на насмешки в адрес ночного певца. Теперь уже ничто не могло ослабить мою тягу к творчеству.

Я расспросил Сяо Тана, нашего мастера вокала, о связи мажорного и минорного ладов, разобрался в различиях между трезвучиями до-ми-соль и ре-фа-ля и решил создать композицию в торжественном, лиричном мажорном ладу. Высокие ноты должны были достигать ля, а низкие — соль; этот широкий диапазон должен был отразить всю эмоциональность произведения.

Я не ожидал, что сон может так испортить дело. Следующей ночью, не успев настроиться на нужную волну, я уснул за столом и даже немного закапал слюной лист. Меня разбудил человек, пришедший утром на работу, — он не понимал, как кто-то мог отказаться от сна в удобной кровати и вместо этого сидеть в холодной комнате при свете свечи, пуская слюни, в погоне за мнимой славой. С брезгливым и жалостливым выражением лица он протянул мне мою писчую бумагу.

Той ночью я сильно замерз, поднялась температура, мне снилось, что я падаю с обрыва. После осмотра медсестра сказала, что нужно сделать укал.

Ее смущал исходивший от меня сильный запах пота; она не знала, что я был занят сочинительством и поэтому не хватило времени принять душ и постирать одежду. Достав из алюминиевой коробки несколько игл, она приготовилась делать инъекцию. Первая нота пришла, когда я услышал звук ломающегося стекла пузырька с лекарством: звучит прелюдия из тромбона, трубы и альта, дающих доминантный аккорд в двухтактной мелодии. Затем вступают струнные, мирные и тихие, как снег, укрывающий Бэйдахуан на шесть месяцев. Вслед за ними слышится усиливающийся стук копыт. Певец берет длинную ноту, за которой следует первая половина двухчетвертной доли (если потереть попу температурящего ватным шариком, смоченным в спирте, больной почувствует прохладу). Во время интермедии ритм замедляется, певец элегантно покачивает плечами, словно в монгольском танце (самый ощутимый укол — пенициллином, препараты на водной основе болезненнее, чем на масляной). Солист поет медленно, убаюкивая слушателей; после долгой ноты снова вступает стук копыт, и все повторяется (вытащив иглу, промокните место укола ватным шариком). Припев мощный, между фа и соль, неустанно забирающийся на высокие ноты, растягивающий восемь тактов на ля и, наконец, завершающийся на фа (одеваясь, пациент не испытывает стыда, у пациента нет пола. Мой ремень сидит слишком свободно, его нужно застегнуть потуже на одну дырку. Я похудел, и все из-за этого творчества). Концовка должна быть на один такт, так как песня начинается со слабой доли, поэтому пяти тактов достаточно.

Когда мое музыкальное произведение было готово, многие утверждали, что я его откуда-то скопировал (я знал, что это своего рода похвала). Некоторые говорили, что для молодого человека из образованной молодежи получилось совсем неплохо.

Во время репетиций я рассказывал о своем замысле и процессе создания этой композиции… Но ее так и не смогли сыграть должным образом. После того, как я дописал песню, она, наоборот, стала неполной, и я тоже — ощущения, которые я испытал, пока лежал с температурой, исчезли без следа. Точнее говоря, написав эту песню, я потерял ее.

Случайный выстрел

Ты тогда еще был в восемнадцатой роте. Я собирался уезжать, мы поймали в заснеженном поле дикую птицу со сломанным крылом и посадили ее в корзину. Помнишь? У нее были атласные перья, прохладные на ощупь. Мы тискали ее и пытались кормить маньтоу, но она героически голодала. Потом я уехал, а вы ее съели. Такую красивую птицу — фазана. Когда я вернулся за багажом, то увидел льдину с несколькими вмерзшими в нее яркими перьями. Вид птичьих перьев в грязной льдине навевал мысли о роскоши и декадансе. Мне нравится смотреть на такое, будь то люди или предметы, так можно лучше прочувствовать жестокую реальность. Разрушение чего-то хорошего имеет определенный эффект, как будто вырезанное ножом прямо на поверхности жизни.

Когда я уезжал, все были недовольны. Наша рота выбрала одного человека — меня. Кто бы мог подумать, что меня отправят в отделение полиции, да еще и за оружием. И я тоже не думал, что в те годы у простых людей будет столько возможностей. Я уезжал на тракторе, провожать пришло всего несколько человек, но я не расстроился. Смотря, как вдалеке на гумне вы делаете удобрения, я думал, что ваша жизнь совсем не изменилась, а у меня теперь все иначе. Осознание собственного отличия от других наводило меня на мысль о том, что я не могу вести себя как обычный человек.

Оружие выдали без всяких церемоний — мне вручили старый автомат. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это была просто часть моей жизни, реквизит. Я фотографировался с ним, делая важный вид, чтобы доказать свою принадлежность. Оружие было важнее меня, — как только оно появлялось, требовалось принимать соответствующую позу и произносить соответствующие слова. Для литературного героя (героя на словах) нет ничего более захватывающего. У тебя есть оружие и, таким образом, больше шансов стать великим героем, чем у других; как у актеров в китайской опере, которые никогда не упускают случая принять выгодную позу. Ты читаешь стихи, которые начинаются так: «Оружие, оружие революции, оружие борьбы…»

Однако, когда дело дошло до использования автомата, я испугался, так как не думал, что однажды придется взять в руки оружие и отправиться на настоящее поле боя. Все, чего я хотел, — дальше быть в роли охранника с бутафорским автоматом, пару раз сыграть роль ночного дозорного или стража в пьесе без сюжета.

Ты слышал ту историю про случайный выстрел?

Ничего особенного не произошло, но для меня это стало настоящим испытанием. Помнишь, в третьей бригаде был Ворчун, нелюдимый парень из местных, умевший играть на баньху. Да-да, он! Его арестовали за прелюбодеяние с девушкой из Тяньцзиня и отправили в исправительно-трудовой отряд, на тяжелую работу и жизнь впроголодь.

В тот день я стоял на карауле в столовой во время обеда. Каждому выдали по две маньтоу и немного солений. Я никогда не играл с автоматом, но в тот день, не знаю почему, глядя на обедающих, потянул затвор, и оружие выскользнуло из рук. Выстрелили все семь патронов. Ствол был направлен вниз, и я думал, что никого не задел, но через некоторое время увидел, что у Ворчуна из пятки идет кровь. В панике я велел одному заключенному отнести его в медпункт. Кровь текла, а Ворчун, бросив взгляд на рану, продолжил жадно заглатывать оставшийся маньтоу, словно пулей задело кого-то другого. Он был так голоден, что не чувствовал боли. Заключенный подошел, чтобы взять его на закорки, но Ворчун сказал: «Подожди, подожди, я доем, и тогда пойдем».

Он сосредоточенно жевал, кровь стекала на пол…

Я чуть не лишился чувств от страха, увидев его рану, а Ворчун, продолжавший есть, пугал меня еще сильнее. Все это напомнило мне, как в детстве мы с одноклассниками кидались камешками и я пробил голову одному из них. Он заплакал, и я тоже, но Ворчун не плакал, он продолжал есть маньтоу. Он не прервался бы, даже если бы небо упало на землю. Как мочеиспускание — стоит только начать, и уже не остановишься. Так и он… Заглатывал еду.

Я до сих пор не пойму, насколько нужно быть голодным, чтобы не чувствовать боль? Та булка была для него важнее жизни, он держал ее в руке, словно боялся, что, если разожмет пальцы, она исчезнет; возможно, в тот момент он вообще не думал о жизни и смерти, в этом огромном мире для него существовала только эта маньтоу. Что было реальнее, ближе и важнее в тот момент — смерть или голод?

Когда мне исполнилось тридцать восемь, я вдруг начал бояться смерти, ежедневно прокручивал в голове мысли о том, что раньше было далеким и не касалось меня; охваченный беспричинным страхом, я очень страдал. Позже, вспомнив Ворчуна после того случая со случайным выстрелом, я понял, что на самом деле страх смерти — пряность, которой приправляет жизнь сытый человек. Если даже после таких событий ты не обрел ни капли мудрости, то что сможет тебя научить?

В конце концов я осознал, что я в лучшем случае человек самый заурядный или даже чуть хуже. Бывало, какие-то слова вызывали у меня иллюзии, но на самом деле я всегда мечтал быть простым смертным, не навлечь на себя беды, не искать приключений, не геройствовать. Даже если я приложил бы все усилия, то стал бы лишь актером, который держится за реквизит.

Ворчун охромел, и когда, припадая на одну ногу, выходил на сцену играть на баньху, это выглядело довольно печально. У меня забрали автомат и перевели в восьмой отряд кормить свиней.

Вернувшись Пекин, я ни разу не попытался связаться с Ворчуном, мне было стыдно перед ним. Вспоминая, как он ел маньтоу, я понимаю, что с трудом сумел бы подобрать подходящие слова.

Женщины

Помнишь, как мы ели тайком от всех? Больше никогда в жизни не пробовал такого вкусного собачьего мяса — всего лишь щепотка соли, а как раскрывается вкус! Тот пес был очень худым, прямо как мы в те годы.

Ах да! Еще как-то раз нам досталась конина — белая лошадь умерла от болезни. Она лежала во дворе, как большая игрушка, вокруг глаз вились мухи. Ты взял топор и отрубил заднюю ногу. Мы несли ее, притворяясь крестьянами, возвращающимися с поля с лемехом на плече. Получилось бы очень похоже, если бы за нами по дороге не тянулся кровавый след.

В то время мы находили сладость в горьких, полных тягостей днях, сейчас этой сладости не найти, как ни ищи. Нам же тогда было по семнадцать, да? Мы были детьми. Пара десятков тысяч детей, брошенных на большой заснеженной равнине, весной сеяли пшеницу, осенью собирали урожай, а зимой по снегу шли в лес рубить дрова. Вот было время! Такое невозможно забыть, те дни навсегда впечатались в мое сердце.

Помнишь, как мы рубили деревья в горах? Когда Сверчка раздавило. Срубленное дерево должно было упасть на склон, но на пути оказалась черная береза. Сверчок не успел отбежать, и его снесло кроной. Он был из вашей школы Юйюаньтань. Мы похоронили его прямо там, теперь, наверное, даже не найти могилу. Ну и ладно, он стал частью гор. Ха-ха…

Остается только смеяться.

По местному обычаю, женщинам нельзя было ходить в горы за дровами. Поэтому добычей топлива в основном занимались неженатые парни да старики. Семейные не хотели, хоть это и была возможность заработать. Они предпочитали проводить ночи со своими женами.