Дом номер девять: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первый урожай

Когда я работал в агитбригаде шестого отряда, мы ставили сценку под названием «Танец богатого урожая». Шесть девушек, держа в левой руке желтую ленту, а в правой — бутафорский серп, легкими радостными движениями изображали процесс жатвы. Улыбаясь, они жали воображаемые колосья. Я аккомпанировал им. Стараясь изобразить скрипкой звук срезания стебля пшеницы, я очень сильно нажимал смычком на струны и каждый раз получал упреки от коллег по оркестру. Думаю, дело было в том, что я, в отличие от них, когда-то действительно работал в поле…

Я приехал в Бэйдахуан в августе 1969 года. Пшеница все еще не была скошена, потому что затяжные дожди мешали тракторам проехать к пашне. Колосья ждали в поле, как дети, которые не могут вернуться домой. Тогда появился лозунг «Вырвать зерно из пасти дракона», очень вдохновлявший меня. Он создавал атмосферу мифического героизма, что идеально подходило к восприятию мира семнадцатилетнего юноши.

Нам выдали серпы, простые, как принято на севере. Мы схватили по одному и, подражая местным жителям, начали точить их, плюнув на камень. Заострив как следует лезвие, я провел по нему ногтем — оно было прохладным. После моего первого удара трава вокруг попадала. Это придало молодому сердцу решимости.

Когда мы вышли в поле, все еще лил дождь. Мои товарищи облачились в дождевики разнообразных форм и расцветок — по большей части светлые непромокаемые плащи, которые нам дали с собой наши родители. Еще более странно выглядели головные уборы — в основном кепки с козырьком или картузы. В этих нарядах мы выглядели довольно неубедительно.

Те, кто никогда не бывал в Бэйдахуане, не имеют ясного представления о том, что такое «земля». Они думают, что это просто поля, разделенные на участки. Но только не в Бэйдахуане: может понадобиться целый день, чтобы проехать некоторые наделы на тракторе туда и обратно. Как жать пшеницу на бескрайней земле? На контрасте с этим простором наши серпы выглядели игрушечными.

Мы смотрели на бескрайние поля спелых хлебов и не знали, откуда начать. Командир взвода кричал: «Каждому по шесть борозд, каждому по шесть борозд» — и выталкивал вперед всех, у кого были серпы. Рядом со мной стоял Немой (на самом деле он не был немым, просто у него был слишком большой язык, и поэтому он говорил очень невнятно). В этот момент он больше всего походил на разорившегося торговца: подол плаща весь измазался в глине, кепка была велика, — стоило пошевелить головой, как она съезжала на глаза.

Когда дело дошло до жатвы, от нашего задора не осталось и следа. Мокрые колосья невозможно было срезать, их приходилось вытягивать и рубить. Пройдя всего десять метров, мы намертво увязли в раскисшей земле. Пшеница плавала на поверхности глинистой жижи, урожай нужно было не жать, а вылавливать. Дождь усилился, и вскоре вся группа застряла. Желтые дождевики обернулись к командиру взвода. Он, также оказавшийся в плену у грязи, махнул рукой и тихо сказал: «Заканчиваем». Мы с трудом выбрались обратно на твердую землю, а срезанные стебли пшеницы остались лежать на месте, постепенно скрываясь под мутной водой.

Так нас победила грязь. На обратном пути я вспоминал битву при Ватерлоо.

Весь последующий месяц мы убирали пшеницу на участке номер семь. Осадки прекратились, земля постепенно высыхала. В бескрайнем поле нескончаемой цепью тянулись сотни срезающих колосья людей. Время от времени мы выпрямлялись, чтобы взглянуть на горы, видневшиеся вдалеке. Их контуры обозначали край надела. Когда же мы наконец доберемся до него?

В первые дни многие из нас поранили ноги и руки острыми серпами. Я перестал точить свой и просто рубил стебли. Здесь мне хочется поблагодарить мои старые ботинки на меху — они выдержали множество внезапных атак серпа, я ни разу не поранился. Из всего отряда в тридцать с лишним человек лишь двое смогли продержаться до конца месяца. Я был одним из них.

Мы привыкли к тому, что вечером валились с ног от усталости, но переносить жажду было очень тяжело. Воду таскали издалека, половина выплескивалась по дороге. Стоило хоть немного замешкаться, и тебе ничего не доставалось. А при виде пустого ведра пить хотелось еще сильнее.

Позже мы заметили, что в низинах скапливается вода, в лужах по колено глубиной, на поверхности которых плавает зеленый мох и личинки поденок. Несколько раз мы порывались напиться из этих луж, но все не решались. В конце концов Плосконосый нашел способ: он вычистил стебель пшеницы, опустил его в воду, следя, чтобы туда не попали мох и насекомые, и начал медленно всасывать жидкость. Выглядело это почти изысканно — как будто он где-то в Пекине через соломинку неспешно потягивал газировку «Арктика». Допив, Плосконосый с наслаждением вздохнул, дополнив образ человека, в жару напившегося ледяного лимонада. Вся тридцать третья группа последовала его примеру, в итоге воды в низине заметно убавилось. А затем оказалось, что Плосконосый подхватил дизентерию — единственный из всех. Остальные чувствовали себя нормально. Быть первопроходцем нелегко, нужно чем-то жертвовать.

Так как поле было очень большим, обед нам приносили прямо туда. В те времена почти ни у кого не имелось часов, и время определяли по чувству голода. Когда оно становилось очень сильным, мы начинали работать иначе: срежешь несколько стеблей — оглянешься в сторону края поля. Увидев телегу с обедом, мы сразу бросали серпы и бежали к ней. Ничто не могло сравниться с ожиданием момента, когда можно будет наброситься на еду. Толпа людей, устремленных к одной и той же цели, напоминала старт марафонского забега, который я впервые увидел много лет спустя. Добравшись до телеги, каждый хватал столько, сколько мог унести. Я обычно съедал семь булочек, один раз съел девять (по два ляна каждая). Это было в пределах нормы. Плосконосый как-то осилил двенадцать.

После обеда можно было немного отдохнуть. Мы укладывали снопы пшеницы, чтобы получилась мягкая постель, и все ложились на нее, греясь на осеннем солнце и наблюдая, как насекомые прыгают в траве. Единственным желанием в тот момент было не брать снова в руки серп и не оставаться один на один с этим бесконечным полем.

Тогда произошло мое первое знакомство с кротом (местные называли его «слепёшенек»). Сквозь дрему я заметил, как он, подобно странствующему духу, выбрался из-под земли и будто уставился на меня своими невидящими глазами. Затем подполз к моим ботинкам на меху и начал грызть шнурки. Это было очень мило, мне не хотелось мешать ему, я лишь боялся, что он через дыру пролезет внутрь ботинка и наткнется на мои плохо пахнущие ноги…

Прошел месяц, но мы так и не добрались до края поля. Земля стала достаточно сухой для сельскохозяйственной техники, пришла пора сложить орудия жатвы. Посмотрев друг на друга, мы обнаружили, что все стали черными и грязными, да еще завшивели. Большинство научилось курить сигареты «Народное хозяйство» по девять фэней за пачку, вызывавшие беспрестанный кашель. Те, кто впервые получил письмо из дома, тихонько плакали. Первого октября мы слушали радиотрансляцию праздничных торжеств в Пекине, а за окном шел снег.

Волосок

Сейчас ничто не имеет значения, я жду, когда он разожмет пальцы.

Сигаретный дым висит в воздухе между нами, долго не растворяясь, под ним лежат мои карты: три короля и десятка, настоящий фулл-хаус, стабильный, как звезды на небе или как крепость. Рядом — последние сто двадцать юаней и часы марки «Шанхай». Его пальцы водяной змеей скользнули по картам, он снова разложил четыре открытые: валет, дама, десятка, девятка — и осторожно вытащил из-под дамы еще одну, внимательно рассмотрел ее и положил на стол. Это оказался король, замахнувшийся своим мечом, от чего мое сердце сжалось, кровь хлынула к голове, а в глазах потемнело.

Он забрал деньги, потом взял мои часы, поднес их к уху, вслушиваясь, и с трудом надел их на левое запястье, на котором уже было тринадцать других часов. Казалось, он облачен в железные доспехи. Он с трудом пристроил мои часы под последними. Хронометры, как группа заключенных, аккуратно выстроились на его руке, которой он небрежно помахивал, чтобы время тикало громче. Облако дыма опустилось, открыв его лицо, заросшее усталостью, как поле дикой травой. С этого поля донесся сиплый, сухой звук:

— Ты опять проиграл.

Я встал, взял свою кожаную шапку и вышел из комнаты, заполненной дымом и чужими взглядами.

Мороз осиротил улицу. Ночь как магнит тянула меня к себе, но как только я углублялся в ее темные закоулки, она ускользала. На земле не было теней, и я шел легко, казалось, что время осталось на чьем-то левом запястье.

Такой же ночью мы с ним отправились в пятый отряд. У меня в кармане было тридцать юаней, месячная зарплата. Он сказал, что этого хватит. Снег хрустел под ногами, как битое стекло. Мы приблизились к двору и услышали собачий лай, отозвавшийся болью в груди. Он оперся на деревянную калитку и закричал, чтобы нам открыли. Мы прождали довольно долго, прежде чем из дома вышел человек в шапке из собачьей шерсти и нас наконец впустили. Я наклонился к своему спутнику и прошептал:

— Двести юаней хватит, чтобы вернуться домой, — и всё, не увлекайся.

Но он, словно не слыша меня, молча последовал за Собачьей шапкой внутрь.

В комнате стоял густой запах застоявшихся солений. Кан был жарко натоплен, в углу валялись свернутые одеяла. Мы расселись на шкурах косуль, словно послы или генералы, оседлавшие своих жеребцов. Начали мешать карты. Напротив Собачьей шапки сидел человек с искусственным глазом; его неподвижный стеклянный взгляд уперся в пуговицу на моей груди. Одноглазый играл с моим спутником, а мы с Собачьей шапкой по очереди сдавали карты. В первом раунде Одноглазый снес пикового туза и сразу поставил десять юаней. Мой спутник открыл трефовую десятку и добавил такую же сумму. После третьего круга у Одноглазого на столе уже лежали два туза, а ставка выросла до двадцати юаней. Мой товарищ взял еще одну карту и, взглянув на ее, сбросил все. Первый раунд был проигран.

Во втором раунде мы выиграли двадцать юаней. Он клал деньги на стол осторожно, точно зная, сколько у нас осталось.

К трем часам ночи мой спутник выиграл около трехсот юаней. Мелкие купюры он оставил на столе, а десятки аккуратно сложил в шапку и надел ее на голову.