Дом номер девять: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Одни рассказывали, что в ту ночь свечи поднялись из-под земли, а еще что семь демонов разорвали принцессу на части и всю ночь на строительной площадке было слышно, как они пожирают ее плоть. Другие — что ее драгоценности были пропитаны ядом и, если их надеть, немедленно умрешь. Говорили, что красота принцессы была опасной: один извращенец ночью набросился на нее, и нижняя часть его тела начала разлагаться. Называли и имя того человека — он возил уголь. Нам казалось, что его, всего покрытого черной пылью, специально выбрали для этой роли как своего рода месть за неземную красоту принцессы.

Мы не ожидали, что, пока одни сочиняют сказки, другие выдумывают истории о демонах и поедании плоти. Взрослые поистине отвратительны.

С каждым днем все больше народу стало приезжать смотреть на захоронение, автобусы были переполнены, многие шли пешком. В те дни толпы людей двигались вдоль западной улицы Чанъань, чтобы увидеть тело принцессы. Побывавшие там уносили с собой свои собственные истории о ней. Больше всего нас поразило то, что слово «экскаватор» не прозвучало ни разу. Мы почти поверили, что не были там на самом деле и что наши истории, наоборот, настоящие.

Большой Ци снова пришел и сказал, что заходил на стройку после обеда — никого уже не было, потому что повесили плакат «Не будь благочестивым потомком феодальной знати». По его словам, этот плакат был приклеен к экскаватору — так мы наконец услышали это слово.

Ребенок из кувшина

Когда я был маленьким, больше всего любил три типа магазинов: радиотовары, книжный и комиссионный. Мне вечно не хватало на проезд, и я ходил пешком. В те времена, как и сейчас, у начальных классов в субботу днем не было уроков, и мы шли гулять. Путь от Военного музея до Сидань занимал у нас больше часа. Каждый раз мы напоминали друг другу о том, что нельзя позволять незнакомцам трогать нас за голову. Взрослые пугали нас, что на улицах детей одурманивают и похищают. Метод был такой: руки смачивали галлюциногенным веществом и хлопали ребенка по голове. После этого мир сужался до размеров улицы за спиной злодея, по обеим сторонам бушевали волны, и ты не мог ничего сделать, кроме как последовать за ним. Похищенных детей обычно продавали тем, кто зарабатывал на жизнь уличными представлениями, те вырезали им язык и помещали тело в глиняный кувшин, а голова оставалась снаружи. Каждый день жертв подкармливали, их тела продолжали расти, заполняя сосуд. Потом уродцев выставляли на потеху людям. Таких детей называли детьми из кувшина.

Наслушавшись этих россказней, я твердо уверился, что однажды злодеи меня похитят и я стану таким ребенком из кувшина. Пройдет время, и я увижу в толпе зрителей своих маму и папу, мы почувствуем друг друга, и я выберусь из этого ада.

Этого не случилось. На улице мы часто наблюдали за взрослыми, но они никогда не обращали на нас внимания. Внешность некоторых мы находили подозрительной, других избегали, и каждый раз это превращалось в воображаемое приключение, после которого мы благополучно возвращались домой.

Со второго по шестой класс я часто гулял по улицам, иногда возвращался домой с наушниками или книгой. В комиссионный я ходил посмотреть на старые вещи: громоздкие напольные часы, расписные табакерки, скрипки без струн, деревянные радиоприемники с лампой «кошачий глаз», карманные часы, кожаные куртки, пропахшие камфорой, кальяны, ковры. Там продавалось очень много всего, у каждой вещи была своя необычная история, они все оказались в беде, как дети из кувшина.

Иногда кто-то подходил к прилавку, чтобы продать свои вещи. Например, открывал крышку часов, и человек за прилавком, надев специальный монокль, осматривал их и говорил: «Куплю за XX юаней, под залог — за XX юаней». Если посетитель не спешил, он оставлял часы на комиссию, если спешил, то соглашался: «Продаю!» Всегда найдется тот, кому срочно нужны деньги. Он оставлял часы, пересчитывал монеты и торопливо уходил.

В то время в Пекине, по рассказам, существовала особая категория людей, которые зарабатывали на комиссионных магазинах. Зайдя в один, они замечали какую-то хорошую вещь с заниженной ценой, покупали ее и перепродавали в другой. Иногда таким образом можно было заработать восемь — десять юаней. Конечно, для этого требовались исключительное чутье и богатый опыт.

Когда я уезжал в деревню[15], комиссионки ломились от вещей. В то время многие чиновники примыкали к Школам кадровых работников или к «Третьему фронту»[16]. Все, что можно было продать, тащили к скупщикам. К тому же что-то изымали при обысках, поэтому магазины были переполнены. Больше всего места занимали диваны и рояли. Я видел треугольный рояль за сто восемьдесят юаней. Видел и старика, который нанял грузовую тележку, чтобы привезти пару кожаных диванов, за которые ему предложили всего пять юаней. Старик сказал, что этого не хватит даже на оплату тележки, но все равно согласился.

Отец тоже должен был уехать, по всему дому валялись веревки и картонные коробки. Перед отъездом он попросил меня заняться стопкой старых тяжелых иностранных книг в переплетах. Я на велосипеде отвез их в букинистический магазин на Сидань. Передо мной стояла женщина с девочкой моего возраста — они сдавали книги. Книг было очень много, принимающие их проверяли и говорили, какие возьмут, а какие — нет. Там было много собраний сочинений, я запомнил, что комплект «Императорской энциклопедии эпохи Тайпин» взяли по пять фэней за том. Девочка казалась растерянной и застенчивой, как будто они занимались чем-то постыдным. Некоторые книги не взяли, но сказали, что могут принять как макулатуру. Женщина подумала немного и решила не сдавать их. Она снова перевязала книги и попросила меня помочь ей отнести их к выходу. Я помог ей погрузить книги на велосипед, и она подарила мне одну. Уходя, девочка взглянула на меня, и ей как будто стало легче, когда она поняла, что я тоже пришел сдавать книги. Мне досталась «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна — книга, которую в то время читать не следовало.

Когда очередь дошла до меня, приемщик посмотрел на стопку книг на иностранных языках и сказал, что примет их только как макулатуру. Перед уходом отец велел мне: «Продай, неважно за сколько». Но я думаю, он не предполагал, что их придется сдать в утиль. Я сказал: «Хорошо!» Приемщик взял книгу и с громким треском сорвал с нее красивый переплет. Я спросил: «Зачем вы это делаете?» Он ответил: «Такой переплет увеличивает вес, его нельзя оставлять!» Одну за другой он срывал обложки с изящно оформленных книг, а потом укладывал раздетые книги на весы. Я собрал все переплеты (за две связки книг я получил один юань двадцать пять фэней). На самом деле они мне были не нужны, но я чувствовал, что переплеты заслуживают находиться в каком-то достойном месте, а не валяться на складе, где их будут топтать многочисленные ноги.

Отец отреагировал на вырученную сумму крайне спокойно, будто книги действительно столько стоили. Он разрешил мне оставить деньги себе, а обложки забрал. В этот момент у него было такое выражение лица, будто он забирал обратно своего ребенка из кувшина.

На те деньги я потом купил в комиссионном магазине две вещи. Одной из них была настольная лампа в виде дракона из красного дерева. Ее венчал расписанный вручную шелковый абажур в виде шестиугольной башни, а у самой лампочки было приделано фарфоровое блюдце для нюхательного табака. Мне понравился этот дракон, и я купил лампу за один юань. Второй вещью был небольшой деревянный шкафчик. В нем, за дверцей, находились маленькие выдвижные ящички. Несмотря на крошечный размер, шкафчик был оснащен всем необходимым; его ручки и угловые накладки были выполнены из меди. Я отдал за него шесть мао.

Спустя много лет лампа и шкафчик пропали, может быть во время переезда в деревню, а может, до сих пор спрятаны в родительской квартире — я не искал.

Сорванцы

Наша семья переехала в Янфандянь в 1960 году; вокруг дома со всех сторон зеленели огороды, среди которых виднелись стелы из белого камня, стоящие на спинах черепах (в народе их называли Черепахами, несущими стелы). Надписи на них были высечены очень высоко, и, чтобы прочитать, приходилось задирать голову; правда, большую часть иероглифов мы все равно не знали, да и знаки препинания там отсутствовали. Но мы все равно старались прочитать эти надписи, чтобы продемонстрировать рвение в учебе. Несколько ребят читали вслух, заменяя незнакомые иероглифы на неопределенные местоимения: «что-то», «кто-то» и так далее. Получалось примерно так: «Кто-то установил какую-то стелу в память о чем-то». Иногда им не удавалось прочитать ни одного иероглифа, тогда вся строка звучала как: «Что-то что-то что-то» — никто не отлынивал. Я с теплотой вспоминаю детей, стоящих у подножия стелы, хором повторяющих: «Что-то что-то».

Такие сцены можно наблюдать и сейчас. На днях я ехал в автобусе, и один ребенок, как и мы когда-то, с увлечением пытался читать вывески. И тоже находил замену незнакомым иероглифам: «какая-то закусочная, магазин чего-то, что-то что-то что-то». Затем он прочитал: «Туалет нутрии» вместо «Туалет внутри». Автобус сотрясся от хохота.

Когда я учился в шестом классе, началась «культурная революция». Все стелы опрокинули на землю, и надписи на них можно было не только рассмотреть, но и потрогать.

Когда проводишь пальцем по иероглифам, кажется, что сам начинаешь красиво писать. Воспроизведение откидной черты вправо дарило ощущение свободы, а вертикальные черты требовали сосредоточенности и осторожности. Обидно, что эти иероглифы нельзя было взять с собой домой — они навсегда приросли к камню, неотделимые от него.

Один из ребят по кличке Коп предложил скопировать надписи со стел: взять лист бумаги, положить его на стелу и тереть поверхность грифелем карандаша, пока не проявятся иероглифы. У нас получилось. Несколько дней мы делали оттиски, к нам присоединилось много детей. Процесс перенесения надписи с камня на бумагу доставлял нам огромное творческое удовольствие, иероглифы были один в один как на стеле.

Мы увлеченно продолжали, пока однажды кто-то не разрушил иероглифы молотком, только после этого мы прекратили работать над нашим проектом. Надписи были расколоты и уничтожены, некоторые все еще сохраняли едва различимые очертания, другие же полностью утратили даже очертания, можно было прочитать лишь: «Что-то, что-то, что-то, что-то, что-то, что-то».

Уличные парикмахеры обычно оповещали клиентов о своем появлении с помощью специальной «зазывалки». Из книги Цзинь Шоушэна «Жизнь в старом Пекине» я узнал, что представлял из себя этот предмет во времена династии Цин. Тогдашние «зазывалки» по виду напоминали камертоны, от звука которых дрожали конечности.

Точильщики ножей дудели в латунную трубу, что было совсем не похоже на щелкающее журчание связки из железных пластинок, которой они пользуются для привлечения внимания в наши дни. Труба воспроизводила две ноты, в записи этот звук слышался как «ба-ба-а-а», что на сленге означало «дерьмо».

Когда точильщик ножей забредал во двор, дети приходили в восторг. Не столько из-за возможности наблюдать, как он с громким лязгом точит ножи и ножницы, сколько из-за его трубы: когда он подносил ее к губам, ребятня отбегала и хором кричала: «Что ты ешь?!» И труба отзывалась: «Ба-ба» (то есть «какашки»).

Какое удачное совпадение! Дети радовались, бегали, хлопали друг друга по плечам, как будто выиграли, перехитрив точильщика. Если точильщик сердился, оборачивался и делал вид, что собирается погнаться за ними, они веселились еще больше, разбегались по сторонам и издалека поджидали, когда он снова соберется дудеть. Некоторые точильщики из-за этого переставали пользоваться трубами.

Как-то один точильщик, порядком устав от этих шалостей, решил отыграться. Он пришел во двор и начал нарочно делать вид, что собирается дунуть в трубу. Малыши несколько раз выкрикнули привычный вопрос, но он так и не дунул. После нескольких попыток дети перестали кричать. Тогда он неожиданно выкрикнул: «Кто я вам?!» — и тут же протрубил ответ: «Ба-ба» (то есть «папа»). Никто не рассмеялся, наоборот, все почувствовали себя обманутыми и обиженными. Они решили, что проиграли в этой игре, и больше ее не затевали. Дела того точильщика с тех пор пошли хуже: взрослые посчитали, что он зашел слишком далеко, и перестали к нему обращаться.

В подвале было много труб, летом из них сочилась вода, и на поверхности проступали капли, падавшие на пол и оставлявшие желтые следы. Еще там хранилось множество лопат, кирок и каких-то мешков. Под этими мешками ползали мокрицы — медлительные насекомые, которых легко можно было раздавить.

[15] Речь идет о принятой в 1950–1970-х годах практике отправки образованных молодых людей в сельскую местность для трудового воспитания.

[16] Кампания, проводившаяся в 1964–1980-е годы, по развитию промышленных и военных объектов во внутренних районах Китая.