Варфоломеевская ночь: читать начало книги онлайн

К числу полемических антифранцузских произведений того времени можно отнести еще один любопытный памятник, вышедший из-под пера известного поэта Э. Спенсера, близкого кругу Ф. Сидни. Речь идет о его «Просопопойе, или Сказке матушки Хабберд». Эта небольшая сатирическая поэма была впервые опубликована Спенсером в 1591 г., однако, как полагают исследователи его творчества, она была написана во второй половине 70-х годов и содержала явные аллюзии на визит герцога Анжуйского в Лондон и его брачные планы.

Написанная в форме традиционной средневековой аллегории, «Сказка» повествует о проделках двух ловких мошенников – Лиса и Обезьяны. С одной стороны, образ Лиса, безусловно, был призван напомнить о его знаменитом предшественнике из «Романа о Лисе», с другой – этим нарицательным именем в Англии нередко именовали герцога Анжуйского за его настойчивость и изворотливость (в частности, такое сравнение встречалось и у Стеббса). Что же до Обезьяны, то здесь без колебаний можно было усмотреть намек на Симьера, известного под этим прозвищем при дворе. У Спенсера двое хитрецов покидают родные места, чтобы снискать себе богатство и высокое положение в чужих краях. Они бесконечно переодеваются, меняют обличья, выдавая себя за тех, кем не являются. Кульминацией их авантюр становится попытка присвоить себе престол и власть над чужим лесом и его обитателями. Заметив, что царь зверей Лев уснул, они похищают его регалии и водворяются в королевском дворце, изображая из себя Льва и его советника. (Отметим попутно, что Лев был не только аллегорией королевской власти, но и геральдическим символом Англии, более того, в одной из строф Спенсер применяет ко Льву местоимение «она», укрепляя уверенность своего читателя в том, что речь идет либо об аллегории потерявшей бдительность страны, либо о ее государыне.)

Описание бесчинств мошенников Лиса и Обезьяны представляет собой не что иное, как перечень традиционных страхов английских придворных и дворянства, возникавших при мысли о чужеземном владыке на престоле: мнимый Лев не слушает ничьих советов и никого к себе не допускает, окружая свою особу «воинственным отрядом иноземных зверей, происходящих не из этого леса», странными чудовищами – грифонами, минотаврами, крокодилами, драконами, кентаврами. С такой «гвардией» узурпатор может никого не бояться, «он правит и тиранит всех, как хочет», местных благородных зверей превращает в своих вассалов и, грабя их, увеличивает свои богатства. Правосудием и доводами разума здесь пренебрегают, умеренность забыта, повсюду правят жестокость и высокомерие. Новый король бесконтрольно распоряжается всеми доходами, пожалованиями, грабит церкви, и нет ни одного статута или обычая, которые бы он не нарушил. Его презрение к местной знати приводит к тому, что она хиреет, древние замки приходят в упадок и рушатся, да и сам дворец вот-вот падет. Однако финал «Сказки» выглядел оптимистично: наблюдавший за кознями самозванцев с небес Юпитер посылает Меркурия, чтобы разбудить спящего Льва; грозный владыка леса быстро наводит порядок, изгоняя проходимцев и возвращая свои регалии.

Результатом пропагандистской кампании против французов и дома Валуа, а также отсутствия у самой королевы искренних намерений выходить за герцога Анжуйского стал его отъезд из Англии под радостные крики толпы, попытавшейся напасть на него. Вослед ему Елизавета направила послание с извинениями, которое свидетельствовало о накале страстей в Лондоне. «Я уверяю Вас, что крайне недовольна тем, что это неблагодарное сборище, эта толпа так оскорбила такого принца». Однако спустя год и сама королева солидаризировалась с толпой, ее возмущению герцогом не было предела, поскольку в августе 1580 г. депутация Штатов предложила ему стать правителем Нидерландов. В одно мгновение ее «жених» мог завладеть ими и превратить в католическую страну, которая к тому же была бы удобным плацдармом для броска через проливы и возможного захвата Англии. Тень Варфоломеевской ночи снова нависла над островом, старые страхи ожили.

Чтобы нейтрализовать неожиданного соперника, Елизавета в очередной раз возобновила брачные переговоры, как обычно, не собираясь идти в них до конца. Основанием для ее уклонения от окончательного решения снова стало английское общественное мнение и неприятие идеи этого союза. Королева писала: «Невозможно, чтобы наш брачный пир сопровождался ограблением наших подданных [буквально: «был сдобрен соусом из богатств наших подданных»]. Что они подумают обо мне, погубившей ради своей собственной славы свою землю?.. Неужели случится, что королева Елизавета благословит Англию на вечное зло ради заманчивого брака с Франсуа, французским наследным принцем? Нет, нет, этого никогда не случится». Этого и не произошло. Она продолжала свою искусную игру с герцогом в течение еще четырех лет, снабжая его деньгами, но удерживая на расстоянии до самого дня его смерти, после чего королева выступила в роли скорбящей и безутешной «вдовы», обещавшей Екатерине Медичи оплакивать ее сына до конца своих дней.

Безусловно, ее политика в отношении «французского брака» определялась исключительно соображениями целесообразности, однако английское общественное мнение всегда было составляющей, которую Елизавета I принимала во внимание. Историческая память о недавнем грехе Валуа, обагривших руки кровью протестантов, разумеется, сыграла свою роль в подрыве доверия к французам и дала ей козырную карту на тот случай, если бы она захотела ею воспользоваться. Королева прибегала к ней всякий раз, когда требовалось затормозить ход переговоров и удержать французов на расстоянии, ссылаясь на «глас народа». Тень Варфоломеевской ночи, таким образом, сделала невозможным англо-французское сближение, в котором, впрочем, английская сторона никогда не собиралась идти до конца.

Мак Холт

Почему избиений не было больше? Пример Дижона

Череда событий, известных под названием «Варфоломеевская ночь», которые начались покушением на жизнь гугенотского вождя Гаспара де Колиньи 22 августа 1572 г., а затем привели к массовым насилиям и убийствам протестантов католиками в столице и еще 12 городах Франции в течение шести недель, не имеет себе равных в истории Реформации и Религиозных войн в Европе XVI в. Как исполнители, так и жертвы были лицами в основном гражданскими, а не военными. По меньшей мере 5000 французских протестантов пали на улицах или в своих домах от рук католических соседей. В самом деле, Религиозные войны во Франции ни с чем не сравнимы, так как ни одной стране Европы не привелось испытать в описываемое время ужасов гражданской войны, которая велась бы на протяжении жизни двух поколений.

Основные дискуссии, касающиеся Варфоломеевской ночи, обычно велись вокруг роли двора и того, кто же прежде всего искал смерти адмирала Колиньи. Эти споры все еще продолжаются. Недавно Жан Луи Буржон постарался защитить Екатерину и Карла IX от традиционных обвинений в соучастии и указал на других виновников, в частности на некоторых судей Парижского парламента и короля Испании. Но, похоже, ни ревизионистские взгляды Буржона, ни более ранние попытки Николы Сатерленд пересмотреть дело не произвели большого впечатления на специалистов по данному периоду. В последних исторических трудах господствуют традиционные воззрения на Религиозные войны; основная вина в них, как прежде, возлагается на Екатерину Медичи и Гизов. Итак, в начале XXI в. в центре внимания историков Варфоломеевской ночи все еще находятся главные фигуры французского двора.

Лишь сравнительно недавно историки обратились к проблеме народного насилия, спровоцированного решением двора умертвить Колиньи и главных гугенотских вождей и явившегося причиной гибели большинства жертв. Натали Дэвис в своей (ставшей классической) статье 1973 г. первой предположила, что всеобщая вспышка насилия в Париже не была ни спонтанной, ни безумной, но заведомо была окрашена ритуалистическим поведением, подражающим и клиру и магистратам. Чуть раньше Жанин Гарриссон указывала, что народное насилие было вызвано еще и социально-экономическим напряжением, ибо богатые гугеноты стали жертвами менее состоятельных католиков.

Совсем недавно Барбара Дифендорф и Дени Крузе уверенно заявили, что насилия мотивировались в большей мере религиозным пылом, чем классовыми трениями. Хотя и разными путями, оба пошли дальше теории Натали Дэвис об «обрядах насилия» и показали, что религиозные расправы на религиозной почве проистекали, по Дифендорф, из локальных противоречий между двумя конфессиями (крайне обострившихся после того, как по политическим мотивам зимой 1571/72 гг. власти сняли католический крест, возведенный на месте разрушенного гугенотского дома), или, по Крузе, в эсхатологической боязни конца света. Хотя акценты расставлены у них по-разному, Дифендорф и Крузе выявили остроту межконфессиональной розни после Сен-Жерменского мирного эдикта 1570 г. В тех городах, где гугеноты и католики с трудом сосуществовали в течение десяти лет, страсти настолько накалились, что двор не мог не сознавать возможность взрыва, по выражению Барбары Дифендорф, «от малейшей искры».

Но в таком случае почему избиений не было еще больше? Если религиозные распри и конфессиональные страсти были столь сильны, а многие католики твердо верили слухам, будто Карл IX в самом деле повелел умертвить всех гугенотов, почему же тогда побоище ограничилось Парижем и лишь 12 провинциальными городами?[8] В них, как и в столице, имелось значительное протестантское меньшинство; более того, во всех этих городах уже были случаи религиозного насилия[9]. Но то же самое можно сказать и о десятках других городов Франции, где Варфоломеевской ночи не было. Рассмотрим пример Дижона. Анализ решения там судьбы гугенотов проливает свет на более общий вопрос: почему вспышка религиозного насилия в Париже не вызвала еще более мощного и смертоносного взрыва во французских провинциях?

Для начала необходимо подчеркнуть, что, несмотря на все споры о смерти Колиньи и десятков других дворян-гугенотов в Париже ранним утром 24 августа 1572 г., решение об этом было, очевидно, политическим. Ни один современник не утверждает, будто Колиньи пал жертвой своей веры. Выдвигаются две политические причины: адмирал и его главные сторонники были умерщвлены, дабы избежать военного похода гугенотов на помощь восставшим против Испании Нидерландам или же чтобы предотвратить мнимое вооруженное выступление гугенотов в столице во время торжеств по поводу венчания Генриха Наваррского и Маргариты Валуа. Итак, именно политика разожгла религиозное насилие в столице, хотя последствия такого решения должны были ясно осознаваться при дворе ввиду религиозных распрей в Париже за два предшествовавших года. Что касается событий в провинции, то там местная власть действовала по-иному. Ее занимали не столько внешняя политика и мятежные Нидерланды, сколько поддержание порядка внутри городских стен. Чтобы проанализировать, почему в одних случаях на местном уровне бойня произошла, а в других – нет, необходимо оценить политику провинциальных городов, особенно по отношению к гугенотам после первого мирного эдикта января 1562 г.

Эдикт терпимости, изданный в январе 1562 г., впервые обеспечил гугенотам законное признание. Для большинства французских католиков он стал горькой пилюлей, и реакция на него в Бургундии показывает, что миряне воспринимали различия между двумя конфессиями в основном в социальном плане. Хотя эдикт и признавал за протестантами право на существование, оно было весьма ограниченным. Им не дозволялось собираться для богослужения, тайно или явно, ни в одном городе Франции, но лишь за пределами территории городской юрисдикции. Гугеноты были обязаны соблюдать всяческие ограничения во время католических праздников и прочих торжеств. Все эти меры налагались на протестантов ради поддержания общественного порядка.

Жозеф-Бенуа Сюве.

Убийство Колиньи в Варфоломеевскую ночь. 1787

Когда дижонские гугеноты стали нарушать эти ограничения, в жалобах на них мэра и городского совета начинает явно прослеживаться цель сохранения общественного порядка. В пространной петиции, обращенной к Клоду Лотарингскому – герцогу д’Омаль и королевскому наместнику Бургундии, мэр и совет города призывали к аресту и задержанию всех гугенотов, нарушивших условия эдикта. Часто речь шла о том, что поведение лиц «так называемой реформатской веры» было противно «чести Господней, служению Его Величеству, защите и обороне сего города, миру и покою добрых, преданных и верных подданных». 12 пунктов прошения охватывали всю сферу социального регулирования: это отказ гугенотов соблюдать католические праздники, когда «так называемые реформаты работают и трудятся открыто и явно в своих лавках»; торговля «запрещенными и возмутительными книгами»; продажа трактирщиками мяса во время поста; совершение протестантских обрядов брака и крещения в дни, запрещенные католической церковью, «к великому и всеобщему возмущению»; постоянное распространение «тайных учений… дабы совратить бедняков и юнцов, неспособных противиться их мерзким речам»; «возмутительное пение в обществе псалмов громким голосом» и даже сопротивление гугенотов результатам последних выборов мэра в июне 1561 г., на которых воинствующий католик взял верх над кандидатом-протестантом. Эта опасность, как уверяли магистраты, угрожала «всему порядку управления городом и была противна праву жителей избирать своих магистратов и чиновников, что всегда пребывало признаком знаменитейших, древнейших и процветающих республик»[10].

Однако очевидно, что средоточие этих жалоб королевскому наместнику – выпады гугенотов против католической евхаристии. «Они открыто выступают перед Дворцом [правосудия], да и повсюду во всех общественных местах с продажей клевет, позорищ, изображений и прочих нечестивых и презрительных представлений Святого Таинства Мессы». Более того, многие протестанты открыто хулили таинство, «осмеливаясь дерзостно называть Святое Причастие Jean le Blanc»[11]. Хотя этот пункт петиции магистратов выглядит наиболее теологическим, он также имел немалое социальное значение. Называть гостию Jean le Blanc по белому цвету используемой для причастия облатки значило открыто оскорбить таинство. Подобно издевкам лионских протестантов над «богом из теста», которые ярко описала Натали Дэвис, этот эпитет бил прямо в сердце католической доктрины пресуществления; слово le blanc относилось не только к цвету, но и к бесполезности гостии. То было и посягательством на веру католиков в единство тела общественного, тела политического и тела Христова, воплощенное в евхаристии.

Магистраты уведомили наместника, что уже схватили гугенотов, осквернивших Святое Таинство прозванием Jean le Blanc, и увещали его «взять на себя и поддержать [исполнение] королевской воли, дабы свершилось примерное наказание и столь дерзкие и изменнические речи были уничтожены и подавлены». Итак, хотя конфессиональные споры определяли как поведение гугенотов, так и ответ католических магистратов, и то и другое имело социальное значение. Попытки дижонских протестантов пересмотреть границу священного и кощунственного в 1562 г. были восприняты католиками как угроза не только теологии, но и общественно-политическому строю.

Еще более ярко социальный смысл реформации в Бургундии высвечивают источники другого рода: многочисленные свидетельства отречения, которые должны были подписать гугеноты, решившие оставить протестантизм и воссоединиться с католической церковью. Они содержат во многом схожие формулы и отражают позицию городских магистратов, которые, похоже, больше занимались этими сертификатами, чем интересовались искренностью раскаяния подписавших их гугенотов. Тем не менее они говорят о многом.

С одной стороны, эти свидетельства почти ничего не сообщают нам о религиозном обращении или отречении, поскольку любой протестант мог освободить себя или свое имущество из-под ареста, лишь подписав одно из них. Это определялось волей местных магистратов – мэра и эшевенов Дижона, а не какими-либо мирными указами периода гражданских войн (и даже прямо противоречило отдельным из них). Более того, хронология отречений ясно подтверждает, что большая их часть следовала сразу же за арестом гугенотов. Из уцелевших сертификатов отречения (в общей сложности касающихся 287 человек)[12] 76 (26%) датируются сентябрем 1568 г., когда третья гражданская война положила конец миру в Лонжюмо; 147 (51%) датированы 2 сентября – 31 октября 1572 г., после событий Варфоломеевской ночи в Париже и ареста всех дижонских гугенотов; 34 (12%) относятся к июлю-августу 1585 г., когда Генрих III капитулировал перед Католической лигой, подписав Немурский эдикт. В сумме это составляет 257 личных дел, или 89%. Итак, бесспорно, отречения, зафиксированные в этих сертификатах, – итог усилий католических магистратов взять бургундских протестантов под стражу.

С другой стороны, сертификаты любопытны тем, как они отражают восприятие католиками гугенотов, а также реальный смысл отречения гугенотов и воссоединения враждовавших сторон в католическом лоне. Свидетельства составлялись приходским духовенством, избранным властями города, и подавались мэру и совету прежде, чем какой-либо пленник или его имущество могли быть освобождены. Хотя на каждом документе есть подпись священника, их содержание скорее отражает заботы магистрата, нежели духовенства. Один из самых ярких признаков этих сертификатов – отсутствие в них упоминания о доктрине, вере и католической теологии. Только в 2-х случаях из 287 мне удалось найти ссылки на доктрину: это отречения купца Тьерри Лефевра и прачечника Жана дю Матталя в сентябре 1568 г.

Как гласит сертификат, Лефевр осознал, что «долг христианина – смиренно представать для таинства исповеди и восприятия Святейшего Тела и Крови Иисуса Христа во время Святой Мессы». То ли сам Лефевр, то ли священник заметил ошибку, и слова «et sang» были вычеркнуты. Он завершил свое отречение присягой, что верит в «священническое наследование [Святого] Престола со времен св. Петра» и клянется хранить «имя католическое, т.е. вселенское».

Дю Матталь – другой протестант, прямо ссылающийся в своем отречении на доктрину, клялся, что никогда не состоял в протестантской церкви, но «всегда соблюдал Пасху, как подобает доброму христианину». Он также настаивал на том, что его кюре и соседи могут это подтвердить, и даже добился того, чтобы они поставили свои подписи, засвидетельствовав, что видели, как он праздновал Пасху и 3 сентября стоял с ними у мессы в церкви Сен-Мишель. Лишь эти два гугенота упоминают о таинствах или о папстве. Исключения подтверждают правило, – правило, что отречения имели и социальные, и теологические последствия, – Лефевр и дю Матталь прямо говорят о Теле Христовом и таинстве евхаристии, столь важном для католического мира общественном ритуале.

О чем же тогда повествуют остальные 285 отречений, если не о доктринах и таинствах? Почти во всех сертификатах звучит фраза, что каждый гугенот обязуется «vivre catholicquement». Что означало «жить по-католически» для магистратов Дижона? Несколько примеров прояснят этот вопрос. Контролер Поль Барбье обещал «вести себя и жить мирно со всяким, как он желал всегда». Пекарь Клод Паскье обязался «жить по-католически и в согласии с постановлениями и распоряжениями нашей матери римско-католической церкви» и клялся, что «никогда не поднимал оружия против Его Величества и не совершал возмутительных действий». Книгопродавец Пьер Гранжье указал лишь, что «никогда не носил оружия и не делал ничего, направленного к измене». Больной бедняк по имени Жан де Муи, 25 лет, просто обещал «жить и умереть» в католической церкви. Юг Буррье, сапожник из прихода Сен-Мишель по прозвищу Пистоле, требовал освобождения, потому что «прошло уже более трех лет с тех пор, как он совершал обряды так называемой реформатской веры и жил по-католически, следуя Римской церкви без какой-либо жалобы или возмущения»; в будущем он обещал «жить согласно с католической церковью и служить Его Величеству»; в заключение бедный сапожник молил о пощаде, ибо «он был неимущ и без средств, чтобы прожить или прокормить свою жену и детей от прежнего брака». Купец Жан Фронай утверждал, что желает «примкнуть к числу верных католиков, кои жаждут жить и умереть в воле Божьей, в Его служении и в Его церкви, и употребить жизнь и мирское имущество ради сохранения Его Величества и королевства». Наконец, полировщик металла Тибо де Рошфор опровергал всех, выставивших его гугенотом. Напротив, он уверял, что «всегда вел себя смиренно и по-католически, в покорности Римско-католической церкви. И после начала недавних смут он всегда был в готовности и с оружием под началом капитана [прихода], дабы служить королю и общему благу, когда они будут в опасности». Только «гнусные недруги и лжецы» и «злонамеренные» называют его ныне протестантом, он же «предпочел бы умереть, нежели считаться таковым». Наконец, как и многие другие, он обязался «жить по-католически, как он делал всю жизнь», и клялся, что «вечно намерен покорно и верно служить Его Величеству королю и общему благу и всегда будет готов служить городу Дижону до последней капли крови».

Из этих примеров, взятых из свидетельств об отречении, явствует, что магистраты Дижона были в гораздо большей мере озабочены возмутительными действиями, изменой, верностью короне и угрозами общественному порядку, чем заявлениями о вере или доктрине. Я не хочу сказать, что вера не считалась важной, но для большинства мирян верования имели могучее социальное значение. Когда причастие именовалось Jean le Blanc или псалмы публично исполнялись по-французски, эти действия воспринимались как нарушение и оскорбление священного строя общества. Они также подтверждают, как заметил Джон Босси более 25 лет назад, что французским католикам было легче воспринимать религию как состояние общества, к которому они принадлежали, чем как совокупность идей, в которые они верили. Определение истинных членов этого братства зависело не столько от внутренней веры, сколько от общности поведения и мировоззрения, другими словами, от социальных отношений. Интересная черта сертификатов отречения – то, что многие гугеноты, подписавшие их и обещавшие «жить по-католически», в дальнейшем предпочитали взывать к чувству общественного блага католических магистратов, а не пытаться убедить их в своей доктринальной благонадежности. Например, в 1569 г. 32 гугенота просили освободить их, «дабы они могли заниматься своим ремеслом и заработать на житье своим женам и детям, бывшим в великой нужде»; было также 10 прошений об освобождении из-за болезни детей. И здесь выделяются социальные мотивы конфессиональных коллизий в эпоху Реформации.

Однако эти примеры не означают, что все гугеноты либо отреклись, либо стали никодимитами, лишь внешне подчиняясь общим правилам, чтобы выйти из тюрьмы, хотя многие, наверное, поступали именно так. 287 случаев публичного отречения не характеризуют всю протестантскую общину Дижона. Численность дижонских гугенотов в 1562 г. оценивается в 500–600 человек (при населении около 15 тыс.), и многие при первых признаках давления со стороны магистратов бежали из города. Немало гугенотов отправились прямо в Женеву, расположенную гораздо ближе, чем Лион или Париж – французские города с крупными гугенотскими общинами. Были и такие, кто остались преданными своей вере и не пошли на отречение. Они составляли явное меньшинство, поскольку большая часть все же бежала или отступилась. Но некоторые, подобно сапожнику Никола Юрто, предпочли длительное заключение отступничеству от кальвинизма. Юрто был арестован вместе с женой в октябре 1563 г. после жалобы соседей, что они «очень громко распевали по-французски псалмы Давида в своей лавке». И вновь существо вопроса заключалось в нарушении социальных отношений. Вместо отречения и обещания «жить по-католически», данного многими собратьями по вере, Юрто некоторое время упорствовал. Через пять лет, в 1568 г., он примкнул к десяткам людей, отрекшихся в целях освобождения из тюрьмы.

Поскольку большинство рассмотренных отречений – чуть более половины – сделаны в течение нескольких недель после Варфоломеевской ночи, в августе 1572 г., заманчиво сделать вывод, что эти гугеноты, возможно как и многие другие, не были искренними в своем отступничестве. Они могли всерьез опасаться дижонской бойни, похожей на парижскую (так и произошло в 12 других провинциальных городах, где имелись большие общины протестантов), или же подверглись обращению насильственно. Однако все сохранившиеся источники доказывают, что насилия в Дижоне не было. Как только 31 августа 1572 г. вести о парижских убийствах достигли Бургундии, Леонар Шабо, граф де Шарни и наместник провинции, приказал всем дижонским гугенотам на другой же день явиться в ратушу к городским властям. Затем протестантов согнали в донжон замка для их же безопасности. Когда через пару дней прошел слух, что всех протестантов надлежит умертвить по воле короля, Шарни и Пьер Жаннен – молодой адвокат дижонского парламента – приказали прево не трогать сидевших в замке. При этом Жаннен, который позже прославился во времена Лиги, а затем и как министр Генриха IV, якобы произнес: «Королям должно повиноваться не спеша, когда они гневаются», и заметил, что римский император Феодосий однажды пожалел, что в гневе приказал перебить множество христиан. Быть может, эта фраза апокрифична, ибо Жаннен приводит ее в своих мемуарах лишь 50 лет спустя. Но побоище в Дижоне удалось предотвратить, так как местных гугенотов продержали взаперти до выяснения истинной воли короля. Один из гугенотов все же погиб – некий сьер де Трав, застреленный при попытке к бегству вечером 21 сентября. Назавтра Шарни распорядился отпустить всех заключенных, кто подпишет обязательство «жить по-католически», тем самым начав уже описанный процесс массовых отречений.

Чтобы объяснить отступничество около полутора сотен дижонских гугенотов вскоре после Варфоломеевской ночи в Париже, необходимо искать ответ не в слепом насилии, а в более систематическом и длительном воздействии, приведшем не к избиению, а к отречению. Пример Дижона показывает, что, несмотря на крайнюю враждебность к гугенотам, вплоть до незаконного их заточения и захвата имущества, бойня не была предопределена даже после известия о событиях в Париже. После начала религиозных смут отцы города в своих действиях руководствовались скорее общественно-политическими, чем доктринальными мотивами, т.е. сохранением единства католической общины в богослужении и поведении и, следовательно, сохранением социально-политического порядка. Разумеется, эти цели были связаны с вопросами доктрины, но предотвращение раскола в обществе и охрана порядка, пожалуй, стояли выше в списке их приоритетов, нежели чистота веры. В конце концов они добились и того и другого без насилий, подобных бойне Варфоломеевской ночи, поскольку политика вынужденных отречений оказалась столь успешной еще с 1562 г. Как ни странно, политика дижонских властей, которые игнорировали или не так строго соблюдали мирные эдикты 1562, 1563, 1567 и 1570 гг. (все они гарантировали гугенотам определенные права и защиту законом), в итоге привела к воссоединению и сплочению горожан вокруг католического большинства. Напротив, королевская политика ограниченной веротерпимости и ряд мирных эдиктов, призванных избежать насилия и гражданских войн, в конечном счете привели к обострению последних. Именно политика короны усугубила религиозные противоречия и вызвала вспышки народного насилия, что во многом объясняет размах убийств. Однако Дижону и ему подобным городам по всей Франции удалось избежать кровавых ужасов Варфоломеевской ночи в отличие от Парижа и десятка других центров избиения гугенотов в 1572 г.

[8] Такими провинциальными городами были Руан, Mo, Труа, Орлеан, Анжер, Сомюр, Бурж, Ля Шарите, Лион, Бордо, Гайак и Тулуза.

[9] О провинциальных избиениях гугенотов см.: Benedict Р.The St. Bartholomew’s Massacres in the Provinces // The Historical Journal. 1978. Vol. 21. P. 205–225; Holt M. The French Wars of Religion. P. 90–94.

[10] A(rchives) Municipales de D(ijon), D 63 (liasse), письмо Дижонской мэрии герцогу д’Омаль (весна, 1562). О значении выборов мэра 1561 г. И религиозного разделения см. Мою статью: Wine, Community and Reformation in Sixteenth-Century Burgundy // Past & Present. 1993. № 138. February. P. 58–93.

[11] Буквально «Белый Жан». AMD, D 63 (liasse), письмо мэрии Дижона герцогу д’Омаль, весна 1562 г.

[12] Сюда относятся 175 имен, упомянутых в 40 разных сертификатах, подписанных 17–30 сентября 1568 г. или 2 сентября – 31 октября 1572 г. [AMD, D 65 (liasse), и еще 102 имени (а не 93, как указано на обложке) в сертификатах, подписанных между 1560 и 1587 г. (AMD, D 66 (liasse)].