Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

— Трахаются, что ли? Вряд ли.

Какое-то время мы посидели молча. Мария барабанила пальцами по столу, я положил ногу на ногу, снял, положил, снял ещё раз, занялся изучением окружающей флоры…

— Ну ладно, чего ты ждёшь, давай, читай свои стихи, — сказала она.

И я стал читать, читать, пока нога не затекла. Спросить, понравилось ли ей, я не отважился. После этого Мария позвала меня выпить кофе в большом доме.

Её мать и отец что-то вместе готовили в кухне. Счастливая пара. Меня познакомили с ними. Отец уже не казался мне умалишённым, он был очень приветлив: спросил, где я учусь, не трудно ли совмещать правоведение с сочинительством, хороший ли преподаватель Аламо (у меня сложилось впечатление, что они знакомы, а то и вообще друзья юности). Мать несла какую-то муть, даже не помню о чём: кажется, про спиритический сеанс в Койокане, где они вызвали дух мексиканской народной певицы сороковых, никак не находящий упокоения. Я даже не понял, шутит она или рассказывает всерьёз.

Перед телевизором сидел Хорхито Фонт. Мария не сказала ему ни слова и не стала знакомить с ним меня. Ему двенадцать лет, он зарос волосами, одет как бомж и всех называет ноко или нака: слушай, нака, давай попозже (своей маме); нако, можно тебя на минутку (отцу); моя крайне любезная нака (сестре); даже мне он сказал: привет, нако.

По-моему, нако — индейцы, живущие в городе, типа «мешочники», но Хорхито явно имеет в виду что-то другое.

Сегодня опять в доме Фонтов.

С небольшими вариациями всё было в точности как вчера.

Мы встретились с Панчо в китайском кафе «Эль Лото де Квинтана Роо» рядом с Повстанцами, выпили кофе, а впрочем, не только (платил за всё я), и отправились в Кондесу.

Точно так же сеньор Фонт открыл на звонок, в том же виде, ну максимум сделав ещё один лишний скачок на пути к помешательству. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, когда Панчо невозмутимо пожал ему руку; меня он, по-видимому, не узнал.

Во флигельке была только Мария и та же картина, а в левой руке — та же книжка, хотя на этот раз на проигрывателе крутился диск Ольги Гийо, а не Билли Холидей.

Встретила Мария нас так же холодно.

Панчо тоже делал всё в точности, как и вчера, то есть уселся в плетёное кресло и стал ждать Анхелику.

На этот раз я поостерёгся высказывать мнение о сестре Хуане и для начала изучил все имевшиеся там книжки. Потом, встав недалеко от Марии, но на безопасной дистанции, стал рассматривать произведение. Со вчера акварельное изображение претерпело значительные изменения. Две женщины, раньше дежурившие под вулканом достойно, серьёзно, теперь щипали друг друга за руки, одна либо смеялась, либо делала вид, что смеётся, другая либо плакала, либо делала вид, что плачет. В потоках лавы, по-прежнему красных, пунцовых, теперь плавал мусор, контейнеры из-под бытовой химии, лысые куклы и плетёные корзинки с крысами. Одежды двух женщин сделались местами рваные, местами грубо залатанные. В небе (то есть там, где был верх картины) заваривалась гроза, а внизу Мария записала прогноз погоды в Мехико на сегодня.

Картина была чудовищна.

Потом пришла вся светящаяся Анхелика, вдвоём с Панно они снова расставили ширму. Я сидел, задумавшись, пока Мария писала, — не оставалось уже ни малейших сомнений, что Панчо притаскивает меня к Фонтам, чтобы я занимал и отвлекал Марию, пока он проводит время с сестрой. Как-то несправедливо. Перед этим, в китайском кафе, я спросил, считает ли он себя висцеральным реалистом. Он завернул длинный и неоднозначный ответ. Про рабочий класс, про наркотики, Флореса Магона^{16}, знаковые фигуры Мексиканской революции… Потом сказал, что собирается дать стихи в новый журнал Белано и Лимы. А если они не напечатают, пусть идут к чёртовой матери. Не знаю почему, но у меня такое ощущение, что единственная мечта Панчо — переспать с Анхеликой.

— Всё нормально, Анхелика? — спросила Мария, когда начались те же стоны, что и вчера.

— Да, да, всё нормально. Ты не можешь пойти погулять?

— Хорошо, — сказала Мария.

Мы опять оказались за металлическим столиком под вьющимся виноградом. По непонятным причинам я как-то совсем упал духом. Мария принялась рассказывать истории из своего с Анхеликой детства, в которых не было ровным счётом ничего увлекательного — видно было, что она убивает время, а я слушаю с поддельным вниманием. Как они пошли в школу, как весело было в доме, потом старшие классы, страсть обеих к поэзии, как обе хотят путешествовать по разным странам, о «Ли Харви Освальде» (в номер вошли произведения обеих сестёр) и о премии Лауры Дамиан, которую получила Анхелика… Дослушав до этого места, не знаю почему — может быть, потому, что Мария на минуту замолчала, — я спросил, кто такая Лаура Дамиан. Чистая интуиция. Мария сказала:

— Поэт. Она рано умерла.

— Это я слышал. В двадцать лет. Но кто она такая? И почему я её никогда не читал?

— А Лотреамона ты читал, Гарсиа Мадеро? — спросила Мария.

— Нет.

— Значит, нет ничего удивительного в том, что ты не знаешь Лауру Дамиан.

— То есть ты утверждаешь, что это я тёмный? Большое спасибо.

— Я не утверждаю. Просто тебе ещё мало лет. Уж не говоря о том, что единственная книга Лауры Дамиан, «Источник муз», вышла в некоммерческом издании. Родители напечатали за собственный счёт уже после смерти Лауры, они так ею гордились… Всё, что она писала, она первым показывала им.

— Богатые, что ли?

— Почему ты так думаешь?