Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

А если мы встретим Альберто в Санта-Терезе?

Вот что мы раскопали: одна учительница, до сих пор работающая, рассказала нам, что была знакома с Сесарией. Это было в 1936 году, нашей собеседнице было в то время двадцать лет. Она только что получила место, а Сесария проработала в школе несколько месяцев, поэтому было вполне естественно, что они подружились. Про тореадора Авельянеду она не слышала, равно как и про наличие других мужчин в жизни Сесарии. Когда Сесария ушла с работы, понять этого поступка учительница не смогла, но приняла его как одну из странностей, свойственных её подруге.

На какое-то время — на месяцы, может, на год — Сесария пропала. Но однажды утром она увидела её у дверей школы, и они возобновили дружбу. Сесарии было тогда тридцать пять — тридцать шесть, и молодая учительница считала её старой девой, хотя с тех пор пересмотрела это убеждение. Сесария нашла работу на первом консервном заводе в Санта-Терезе. Снимала комнату в доме на улице Рубена Дарио^{96}, в те времена за чертой города, район опасный и нежелательный для одинокой женщины. Знала ли она, что Сесария пишет стихи? Нет, не знала. Когда обе они работали в школе, учительница порой заставала Сесарию в опустевшей классной комнате за толстой тетрадью в чёрной обложке, в которой Сесария писала и постоянно носила её с собой. Учительница думала, что это дневник. Когда Сесария уже работала на консервном заводе, и они встречались в центре Санта-Терезы, чтобы идти в кино или по магазинам, и учительница чуть запаздывала, то всегда заставала её пишущей в тетради с чёрной обложкой, как раньше, но меньшего формата, похожей на требник. Мелкий почерк Сесарии кишел на страницах, как насекомые полчища. Ей она никогда ничего не читала. Один раз учительница спросила, о чём же она всё пишет, и Сесария ответила: про одну гречанку. Гречанку звали Гипатия. Потом она посмотрела Гипатию в энциклопедии и узнала, что это женщина-философ из Александрии, растерзанная христианами в 415 году. Ей на секунду запала в голову мысль, что Сесария, наверно, думает, будто она Гипатия. Больше она ничего не спрашивала, а если и спрашивала, то теперь уж забыла.

Мы спросили, читала ли Сесария книжки. И что. Если она обратила внимание. Да, действительно много читала, но ни одного названия (а Сесария постоянно брала книги в библиотеке и всюду таскала их с собой) учительница не запомнила. На консервном заводе Сесария работала с восьми утра до шести вечера, поэтому читать особо времени не было, но учительница подозревала, что та читает по ночам вместо того, чтобы спать. Потом консервный завод закрылся, и Сесария на какое-то время осталась без заработка. Произошло это году в 45-м. Однажды они из кино пошли к ней. К этому времени учительница вышла замуж и редко встречалась с Сесарией. В этой комнате на Рубена Дарио она и была-то лишь один раз. Её муж, человек в остальных отношениях просто прекрасный, дружбу с Сесарией не одобрял. Улица Рубена Дарио в те времена была настоящей клоакой, где собиралась вся шваль со всей Санта-Терезы. Бытовой мордобой в пулькериях (в квартале их было несколько) переходил в поножовщину минимум раз в неделю, кончаясь кровавой резнёй. Жили там в основном безработные, либо оставшиеся без места, либо крестьяне, которые бросили всё и уехали в город. В школу детей не пускали. Последнее было известно учительнице потому, что не раз этих самых детей приводила в школу Сесария, чтобы их там записали. Ещё проститутки и их сутенёры. Порядочная женщина там жить не стала бы (вполне возможно, что именно это настроило мужа учительницы против Сесарии). Если она поначалу не обратила внимания, лишь потому, что в квартире Сесарии она побывала ещё до замужества, когда была, по её выражению, «слишком наивна и беззаботна».

Во второй раз всё было уже по-другому. Грязь и нищета улицы Дарио обрушилась на неё с беспощадностью смерти. Комната, хоть и была чисто прибрана, — всё аккуратно расставлено, как и следует ждать от бывшей учительницы, — тем не менее наводила сжимавшую сердце тоску. Эта комната была слишком веским доказательством того, какая почти непреодолимая пропасть отделяет Сесарию от подруги. Там не то что царил беспорядок, не то чтобы пахло (Белано задал вопрос), не то чтоб убожество обстановки выходило за грани пристойности, или мерзость так и врывалась внутрь помещения с улицы. Было, однако, что-то неуловимое, наводящее на мысль, что в этом заброшенном жалком углу поселилась ненорма, разорваны связи с действительностью (кто, интересно, их разорвал, как не сама Сесария?), и что с течением дней она только становится дальше от этой действительности, и, самое худшее из подозрений, что эту ненорму, эту оторванность Сесария создаёт специально.

Что там увидела учительница? Железная кровать, стол, заваленный бумагами, как минимум два десятка чёрных тетрадей в двух стопках, из угла в угол — верёвка с довольно жалкой одеждой, индейское одеяло, тумбочка с парафиновой горелкой, три библиотечные книги (названий не помнит), пара туфель без каблука, пара чёрных чулок (из постели торчала), кожаный чемоданчик в углу, вешалочка за дверью с соломенной шляпой, покрашенной в чёрное, также продукты питания: батон хлеба, две банки, с кофе и с сахаром, и надкусанная шоколадка, которой Сесария всё порывалась её угостить, но учительница отказалась. Из странных вещей там был складной нож с костяной ручкой и словом «Каборка», выгравированным на лезвии. Когда она спросила, зачем Сесарии нож, та сказала «а как же, я же в смертельной опасности». И засмеялась. Звук врезался в память учительнице. От голых стен (сначала в комнате, потом на лестницах) отскочило как будто бы эхо, оно докатилось до улицы и только там замерло. Учительнице показалось, что над улицей Дарио, как по заказу, установилась мёртвая тишина, смолкли все радиоприёмники, перестали болтать люди, один только голос Сесарии нёсся и нёсся. Учительница упёрлась взглядом в план территории консервного завода, висевший у Сесарии над кроватью (может, она и ошиблась, и это было что-то другое), и пока Сесария что-то рассказывала (не то чтобы вяло, но без особого напора, и это «что-то» было бы лучше забыть, хотя учительница, увы, всё помнит до слова и разобралась, о чём речь, если не прямо тогда, то хотя бы теперь, спустя годы), так вот пока она слушала, глаза её бродили по карте завода, начерченной рукой Сесарии, в отдельных местах очень чётко, детально, в других — общо и неясно, но с пометками на полях, которые тоже между собой различались: одни неразборчиво и вдруг другие большими печатными буквами, да ещё с восклицательным знаком. Можно было подумать, Сесария сделала вовсе не схему завода, а схему себя, выявляя объекты, которые раньше в глаза не бросались. Учительница вынуждена была сидеть на краю кровати с закрытыми глазами и всё слушать, слушать, что говорила Сесария. Ей становилось всё более дурно, однако она взяла себя в руки и спросила, зачем Сесария нарисовала план завода. И та сказала что-то о грядущих днях, но учительница сделала для себя вывод, что Сесария занялась столь бесполезным трудом лишь от жизненного одиночества. А та всё продолжала твердить о грядущем, и учительница, чтобы сменить тему, спросила, о каких датах и сроках идёт речь. Когда всё это будет? И Сесария назвала дату: где-то около 2600 года. Две тысячи шестисотые. И потом — после того, как учительница еле сдержалась, чтобы не прыснуть, услышав такую с потолка взятую цифру, но, видимо, всё-таки прыснула, только Сесария вряд ли заметила, — потом Сесария засмеялась сама, но на этот раз эхо осталось в пределах квартиры.

Потом напряжение в комнате, как вспоминает учительница, пошло на спад, или так показалось, поскольку вскорости она ушла и снова увидела Сесарию только недели через две. При этой следующей встрече Сесария рассказала, что уезжает из Санта-Терезы. На прощанье принесла учительнице в подарок одну из тетрадей в чёрной обложке, самую тоненькую изо всех. Вы её сохранили? — тут же встрял Белано. Нет, что вы. Муж прочитал и выбросил в мусор. А, может быть, просто пропала, мы потом переезжали, а при переездах за всякой мелочью не уследишь. Но вы-то сами читали? — спросил Белано. Да, посмотрела, там в основном были соображения о мексиканской системе образования, кое-что разумно, но многое совершенно не к месту. Сесария ненавидела Васконселоса так страстно, что эта ненависть походила порой на любовь. Там содержался план поголовной ликвидации безграмотности, и учительница не смогла его толком понять, так этот план был запутан. К примеру, списки для чтения в детском, подростковом и юношеском возрастам были не до конца проработаны, так как многое значилось одновременно в разных местах. Так, в первом списке, где детская литература, стояли басни Лафонтена и басни Эзопа, а во втором Лафонтен уже больше не значился. В третьем списке была популярная книжонка о гангстерах в США — литература, которая, может быть, только условно годится подросткам, но уж никак не маленьким детям, причём в четвёртом списке она тоже исчезала, зато появлялся сборник рассказов о средневековье. Зато во всех списках без исключения стояли «Остров сокровищ» Стивенсона и «Золотой век» Марти — книги, по мнению учительницы, показанные разве что подросткам.

Долгое время о Сесарии не было вестей. Долгое, это сколько? — спросил Белано. Годы, сказала учительница. Пока, в один прекрасный день, они не увиделись снова. Шли праздники в Санта-Терезе, на ярмарку съехались торговать люди со всего штата.

Сесария оказалась за прилавком с лекарственными травами. Учительница прошла совсем рядом, но поскольку была с мужем и ещё с одной знакомой парой, здороваться ей было стыдно. Или не стыдно, а только она постеснялась. А, может, это был и не стыд, не неловкость, а просто сомнение. Неужели эта женщина за прилавком — её бывшая подруга? Сесария тоже её не узнала. Прилавок был просто доской, водружённой на четыре деревянных ящика, за ним сидела Сесария и разговаривала с товаркой, торгующей чем-то ещё. Внешне она очень изменилась: немыслимо растолстела, и, хотя учительница не заметила в её черной копне ни единого седого волоса, вокруг глаз уже виднелись морщинки, а под глазами такие утомлённые круги, будто она месяцами, а то и годами добиралась в Санта-Терезу на ярмарку.

На следующий день учительница пришла одна и увидела её снова. Сесария привстала и показалась учительнице значительно выше ростом, чем та её помнила. По виду в ней было не меньше ста пятидесяти килограммов, на ней была серая юбка до щиколотки, ещё больше её толстившая. Голые руки походили на брёвна, шея утонула в двойном подбородке, но голова была прежняя, благородная голова Сесарии Тинахеро: крупный, выпуклый череп с выступающими лицевыми костями, широкий и гладкий лоб. В отличие от предыдущего дня, учительница подошла к ней вплотную и поздоровалась. Сесария посмотрела и не узнала. Или же сделала вид, что не узнаёт. Это же я, — сказала учительница, — твоя подруга Флорес Кастаньеда. Услышав имя, Сесария нахмурила брови и приподнялась. Она подвинула доску со своими лечебными травами и наклонилась поближе, как будто не в силах рассмотреть с большего расстояния. Она положила ей руки на плечи (как две клешни, сказала учительница) и несколько секунд изучала лицо. Как же, Сесария, ты забываешь старых друзей, — сказала учительница, чтобы что-то сказать. Только тогда Сесария улыбнулась (как улыбаются деревенские дурочки, сказала учительница) и ответила, да, что-то я оплошала. Потом они немножко поговорили, сидя по ту сторону прилавка, учительница на деревянном складном стульчике, а Сесария на ящике, как будто теперь обе торговали лекарствен ними растениями. И хотя учительница сразу же поняла, что их мало что объединяет, тем не менее сообщила, что у неё трое детей, что она по-прежнему работает в школе, и пересказала ряд абсолютно незначащих новостей и событий, случившихся за это время в Санта-Терезе. Она думала спросить у Сесарии, не вышла ли та замуж, и есть ли дети у неё, но вопрос не шел с губ, так как учительница сама понимала, что замуж Сесария не вышла и детей не завела. Поэтому она только спросила, где Сесария живет, и та ответила: временами в Виллависьоэе, а временами в Эль-Палито. Где находится Виллависьоэе, учительница знала, хотя никогда там не была, а вот название Эль-Палито слышала в первый раз. Она спросила, где этот городок или посёлок. Сесария ответила: в Аризоне. Учительница засмеялась. Я всегда подозревала, — сказала она, — что в конце концов ты окажешься в Америке. На этом их разговор закончился. На следующий день учительница уже не ходила на рынок и битый час размышляла, прилично или не прилично пригласить Сесарию в дом. В результате спросила у мужа, он было возразил, но она победила. На следующий день вернулась на рынок с утра, но на этом месте уже торговала платками совершенно другая женщина. И больше учительница Сесарию не видела.

Белано спросил, как она думает, жива ли ещё Сесария. Вряд ли, сказала учительница.

Вот и всё. После этой беседы Белано и Лима задумались надолго. Мы вселились в гостиницу «Хуарес». Поздно вечером вчетвером собрались у Белано и Лимы в номере и стали решать, что делать. Согласно Белано, первым делом надо ехать в Виллависьозу, а там будет видно, возвращаться нам в Мехико или ехать в Эль-Палито. Но попасть в Эль-Палито ему будет трудно, это же в США. Почему? — спросила Лупе. Я ведь чилиец, — напомнил он. Меня тоже не пустят, — сказала Лупе, — хоть я и не чилийка. И Гарсиа Мадеро не пустят. Это ещё почему? — спросил я. А паспорта у вас есть? — сказала Лупе. Выяснилось, что паспорта нет ни у кого, кроме Белано. Вечером Лупе пошла в кино. Вернувшись в гостиницу, заявила, что назад в Мехико не поедет. Что же ты будешь делать? — спросил Белано. Жить в Соноре или перейду границу в Соединённые Штаты.

Вчера посреди ночи нас раскрыли. Мы с Лупе трахались у себя в номере, вдруг открылась дверь и вошёл Улисес Лима. Одевайтесь скорей, сказал он, Альберто внизу, в вестибюле, Артуро ему зубы заговаривает. Мы молча сделали как было сказано. Вещи сложили в пластиковые пакеты и спустились на первый этаж, стараясь всё делать бесшумно. Вышли через заднюю дверь. В переулочке было темно. Пошли за машиной, — сказал Лима. На проспекте Хуареса не было ни души. Отошли на три улицы от гостиницы, где стояла «импала». Лима боялся, что рядом с машиной кто-нибудь будет, но там было пусто, и мы завелись. Проехали мимо гостиницы «Хуарес». С улицы было видно часть вестибюля и освещенное окно бара при гостинице. Там-то Белано и был, а напротив него — Альберто. Его обычного спутника-полицейского мы нигде не увидели. Белано нас тоже не видел, а гудеть Лима счёл неблагоразумным. Мы объехали круг. Легавый небось в номера к нам поднялся, — сказала Лупе. Лима покачал головой. Жёлтый свет падал на лица Белано с Альберто. Говорил Белано, но с таким же успехом мог бы говорить и Альберто. Впечатления людей, готовых к драке, они не производили. Когда, объехав ещё один круг, мы опять посмотрели, они закурили по сигарете. Пили пиво, курили, казались приятелями. Говорил всё время Белано — он двигал левой рукой, будто рисует в воздухе замок или женский профиль. Альберто не сводил с него глаз и иногда улыбался. Погуди, — сказал я. Нет, давай ещё сделаем круг. Когда мы в очередной раз проезжали мимо гостиницы «Хуарес», Белано смотрел в окно, а Альберто подносил к губам банку газировки, ТКТ. В дверях гостиницы оживлённо спорили мужчина и женщина. Полицейский приятель Альберто смотрел на них, опираясь на капот машины метрах в десяти от входа. Лима три раза нажал на гудок и поехал помедленней, Белано увидел нас ещё раньше. Ом повернулся к Альберто и что-то сказал, Альберто схватил его за рубашку. Белано оттолкнул его и побежал. Когда он вынырнул из дверей гостиницы, полицейский устремился к нему, шаря рукой в недрах куртки. Лима ещё три раза нажал на гудок и остановился в двадцати метрах от гостиницы «Хуарес». Полицейский достал пистолет, а Белано продолжал бежать. Лупе открыла дверцу машины. На тротуаре у гостиницы появился Альберто с пистолетом в руке. Я надеялся, что у него окажется нож, но это был пистолет. В тот момент, когда Белано впрыгнул в машину, Лима рванул, и мы со всей скоростью понеслись по самым неосвещённым улицам Санта-Терезы. Каким-то образом, сами не зная как, выехали на дорогу в сторону Виллависьозы, обрадовавшись, что нам явно сопутствует удача. Часам к трём окончательно потерялись. Мы вылезли из машины размяться, вокруг не было ни единого огонька. Я никогда не видел столько звёзд сразу.

Спали в машине. Проснулись от холода в восемь утра. Стали снова и снова кружить по пустыне, не находя не только населённых пунктов, но даже самого задрипанного ранчо. Порой теряли всякую ориентацию среди голых холмов. Дорога спускалась в овраги, взбиралась на скалы и возвращалась в пустыню. Войска империи шли здесь в 1865-66 году. От одного упоминания армии Максимилиана мы все чуть не померли со смеху. Белано и Лима, которые раньше уже что-то знали об истории штата, рассказали, что был здесь один бельгийский полковник, который собирался занять Санта-Терезу. Он командовал бельгийским полком. Мы все просто катались со смеху: мексиканско-бельгийский батальон! Ну, разумеется, сбились с пути, заблудились, хотя историки Санта-Терезы предпочитают считать — это местные, вооружённые вилами, их разгромили. Снова расхохотались, Здесь сохранилось предание не столько о битве, сколько о стычке у Вилланисьозы, по-видимому между арьергардом бельгийцев и сельскими жителями. В общем, Лима с Белано историю знают прекрасно. Упоминали Рембо. Инстинктам надо доверять, резюмировали они. В общем, просто хохотали.

В шесть часов вечера наткнулись на дом у обочины. Там нам дали лепёшек с фасолью, мы отвалили за это кучу бабла и жадно пили холодную воду прямо из тыквы. Крестьяне смотрели, не шевелясь. Где у вас Виллависьоза? А там, говорят, за холмами.

Итак, мы разыскали Сесарию Тинахеро, а Альберто с его полицейским приятелем, в свою очередь, разыскали нас. Всё оказалось намного проще, чем мы себе представляли, хотя ничего подобного я никогда себе и не представлял. Селение Виллависьоза — приют неупокоенных привидений. Оно привлекает заблудших на севере Мексики убийц, в этом смысле, как нам сказал Лима, являясь наиболее точным земным воплощением Астлана. Не знаю. Мне показалось, что в первую очередь здесь все устали от жизни и умирают со скуки.

Дома все из сырой, необожжённой глины, хотя в отличие от других населённых пунктов, с которыми мы познакомились за этот безумный месяц, почти у всех местных домов есть задний двор, в некоторых случаях зацементированный, выглядит забавно. Деревья здесь мрут на корню. В посёлке есть, насколько мне удалось разобраться, два пивняка и продуктовый магазин. И больше ничего. Остальное — жилые дома. Если кто что продаёт, это делают прямо на улице, либо на площади, либо под сводами большого дома — это у них здесь горсовет, и, насколько я понял, в совете никто не живёт.

Найти Сесарию оказалось несложно. Мы просто спросили, и нас послали в стиральню на восточном краю посёлка. Там система корыт, установленных так, что вода льётся в верхнее (эти корыта — из камня), и по деревянному желобку поочередно стекает в каждое из нижних, так что десятку женщин хватает на этой воде постирать. Когда мы пришли, стирали только три. Сесария была в середине, и мы её сразу узнали. Со спины, наклонясь над корытом, она не являла собой поэтический образ. Она походила скорей на скалу, на слона. Зад у неё был огромный, и он сотрясался в такт движениям мощных, как дуб, методично полощущих и отжимающих рук. Длинные волосы почти до пояса. Ноги босые. Когда мы окликнули, стирающая повернулась со всей простотой и естественностью. Повернулись и две другие. Все три молча смотрели на нас. Той, что была от Сесарии справа, было лет тридцать, а, впрочем, с тем же успехом и сорок, и пятьдесят, а слева совсем молоденькая, и двадцати нет. Глаза у Сесарии, чёрные-чёрные, так и вбирали всё солнце над этим стиральным двором. Я взглянул на Лиму, и он уже не улыбался. Белано моргал, будто в глаз ему что-то попало — песчинка пустыни. В какой-то момент, не могу уточнить, ни когда, ни как, мы уже все шагали к дому Сесарии Тинахеро. Я помню, Белано, пока мы шли по улочкам под нещадно палящим солнцем, пытался один или несколько раз всё объяснить, а потом замолчал. Знаю, что после меня ввели в тёмную и прохладную комнату, я свалился на матрас и заснул. Когда проснулся, Лупе спала рядом, обвив меня руками, ногами. Я не сразу понял, где нахожусь. Встал и пошёл на голоса. В соседней комнате шла беседа между Сесарией и моими друзьями. Когда я вошёл, никто даже не обернулся. Я помню, что сел на пол, зажёг сигарету. Стены были увешаны пучками сушащихся трав. Белано и Лима курили, и запах стоял не табачный.

Сесария сидела у единственного окна и иногда поворачивалась к нему, как бы взглянуть на небо, и тогда мне тоже неизвестно почему хотелось плакать, хотя я этого и не делал. Мы там пробыли долго. В какой-то момент в комнате появилась и Лупе и молча села на пол рядом со мной. Потом мы впятером поднялись и вышли на улицу — жёлтую, почти белую. Солнце, видимо, уже садилось, хотя до нас волнами ещё доходил его жар. Мы дошли до того места, где осталась машина, и за всю дорогу только два раза столкнулись с людьми: один раз нам попался старик, в руке у которого был радиоприёмник, другой — мальчик лет десяти, который курил Машина внутри раскалилась. Впереди влезли Белано с Лимой. Я втиснулся сзади между Лупе и необъятной человеческой массой Сесарии Тинахеро. Затем машина, жалуясь, поползла по деревенской улице, пока не выехала на дорогу.

Мы миновали посёлок, когда нам навстречу появилась другая машина. Возможно, наши автомобили были единственными на множество километров в округе. Секунду я думал, что мы столкнёмся, но Лима съехал и затормозил. Облако пыли покрыло нашу безвременно постаревшую «импалу». Кто-то выругался. Возможно, Сесария. Я почувствовал, как Лупе всем телом прижалась ко мне. Когда облако пыли рассеялось, перед машиной стояли Альберто и полицейский, наставив на нас пистолеты.

Мне сделалось дурно: я не мог расслышать, что они там говорили, но рты у них двигались, видимо, требуя, чтобы мы вылезли. По-моему, нас оскорбляют, — услышал я слова Белано, не веря ушам. Сукины дети, — пробормотал Лима.

Произошло следующее. Белано открыл дверь со своей стороны и вылез. Лима открыл со своей и тоже вылез. Сесария Тинахеро посмотрела на нас с Лупе и сказала, чтоб мы не вздумали двигаться с места. Что бы там дальше ни происходило. Слова были другие, но смысл — такой. Я потому хорошо так запомнил, что это был первый и единственный раз, когда она обратилась ко мне. Сиди смирно, — сказала она, а потом открыла дверь со своей стороны и вышла.

Я видел в окне, как Белано идёт им навстречу, в руке сигарета, другая — в кармане. Рядом Улисес, а сзади, сильно отстав, словно грозный корабль на волнах, колыхаясь бронебойным задом, Сесария Тинахеро. Дальше всё спуталось. Думаю, что Альберто грязно выругался и потребовал Лупе, и, думаю, Белано ответил: попробуй возьми, возьмёшь — твоя. Может быть, в этот момент Сесария сказала, что нас всех перебьют. Полицейский издал смешок и сказал, что не всех, только сучку. Белано пожал плечами. Лима смотрел себе под ноги. Альберто, как коршун, вгляделся в «импалу», но отражение солнца на стёклах мешало ему рассмотреть нас, сидящих внутри. Белано сделал нам знак рукой, в которой была сигарета. Лупе тряслась, следя за огоньком сигареты — миниатюрное солнце. Вон они, бери, если можешь. Ну что ж, пойду проверю, как там моя баба, — сказал Альберто. Лупе всем телом прижалась ко мне, и, хотя наши тела были гибкие, мягкие, вдруг всё внутри захрустело. Сутенёр сделал только два шага, Белано уже повис на нём.

Одной рукой он заблокировал руку Альберто, в которой был пистолет, другой выхватил из кармана нож, купленный в Каборке. Прежде чем оба повалились на землю, Белано успел воткнуть нож ему в грудь. Я помню, что полицейский так широко раскрыл рот, будто воздух пустыни вдруг перестал подавать кислород, он явно не ждал сопротивления от студентишек. Потом я увидел, как Лима бросился на него. Я услышал выстрел и пригнулся. Когда я снова высунул голову с заднего сиденья, я увидел, как полицейский и Лима, сцепившись, катятся к краю дороги, и пистолет полицейского целится в голову Лиме. Ещё я увидел Сесарию, всю её тушу, которая явно была неспособна бежать, но бежала, и, добежав, повалилась на них. Потом я услышал два выстрела и выскочил из машины. Мне едва удалось стащить тело Сесарии с Лимы и с полицейского.

Все трое были в крови, но погибла только Сесария. В груди у неё была дырка от пули. Из живота полицейского лилась кровь, Лима отделался царапиной на правом плече. Я поднял пистолет, убивший Сесарию, ранивший двух остальных, и заткнул его себе за пояс. Краем глаза, помогая Улисесу подняться на ноги, увидел, как Лупе рыдает над телом Сесарии. Улисес попробовал пошевелить левой рукой. По-моему, сломана, — сказал он. Я спросил, больно ли. Нет, не больно. Значит, не сломана. Чёрт, а где Артуро? — поинтересовался Лима. Лупе немедленно перестала рыдать и взглянула назад на дорогу. Метрах в десяти от нас верхом на неподвижном теле сутенёра сидел Белано. Ты в порядке? — крикнул Лима. Белано поднялся, не отвечая. Он стряхнул с себя пыль и сделал несколько неустойчивых шагов. Разгорячённое лицо было облеплено волосами, он без остановки вытирал глаза — туда непрерывно лил пот со лба и бровей. Когда он наклонился над телом Сесарии, я заметил, что губы и нос у него разбиты в кровь. Что же теперь нам делать? — подумал я, но вслух ничего не сказал, а пошёл на сведённых ногах (как от холода), рассмотрел труп Альберто и поднял глаза на пустынное шоссе, ведущее в Виллависьозу. Периодически до меня долетали стоны полицейского, умоляющего отвезти его в больницу.

Когда я снова к ним подошёл, Белано и Лима, прислонясь к «камаро», вели разговор. Белано говорил, какие мы сволочи, мы разыскали Сесарию только затем, чтобы отправить её на тот свет. Потом я не слышал уже ничего до тех пор, пока кто-то не тронул меня за плечо и не велел сесть в машину. Обе машины — «импала», «камаро» — съехали с шоссе в пустыню. Когда спустилась ночь, мы остановили машины и вышли. Небо было усыпано звёздами, и не видно ни зги. Я слышал голоса Лимы с Белано. Слышал стоны умирающего полицейского. После этого я не слышал уже ничего. Знаю, что закрыл глаза. Потом меня позвал Белано, вдвоём мы загрузили трупы Альберто и полицейского в багажник «камаро», а тело Сесарии положили на заднее сиденье. На это последнее дело ушла целая вечность. После этого кто курил, кто спал в «им-пале» и думал, пока, наконец, не настал рассвет.

Тогда Белано и Лима сказали, что лучше разъехаться в разные стороны. Они нам оставят «импалу», а сами уедут в «камаро» и увезут трупы. Белано в первый раз засмеялся: всё по справедливости. Ты хочешь в Мехико? — спросил он у Лупе. Не знаю, — ответила Лупе. Всё у нас вышло скверно, прости, — сказал Белано. По-моему, мне, а не Лупе. Но теперь мы постараемся это исправить, — вставил Лима. Он тоже смеялся. Я спросил, что они будут делать с Сесарией. Белано пожал плечами. Да особенно ничего и не сделаешь, только похоронить вместе с Альберто и полицейским, — сказал он. — Иначе в тюрьму посадят. Не надо! — воскликнула Лупе. Конечно не надо, зачем вас в тюрьму, — сказал я. Мы все обнялись на прощанье, а потом Лупе и я залезли в «импалу». Я видел, что Лима хочет сесть на водительское место в «камаро», но Белано ему не даёт. После небольшого разговора Лима забрался на переднее пассажирское сиденье, а за руль сел Белано.

В течение нескончаемого времени не происходило ничего. Две машины стояли посреди пустыни. Ты сможешь вернуться назад на шоссе, Гарсиа Мадеро? — спросил Белано. Конечно, смогу, — сказал я. Потом, я увидел, «камаро» завелась и поехала, сколько-то времени два автомобиля бок о бок тряслись по пустыне. Потом мы разъехались. Я в направлении дороги, они на запад.

Не знаю, сегодня второе февраля или третье? Может быть, даже четвёртое, пятое или шестое. Но для моих целей неважно. Это наша тренодия.

Лупе сказала, что мы последние висцеральные реалисты, оставшиеся в Мексике. Я лежал на полу и курил, посмотрел на неё и сказал: прекрати.