Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.
— Мексиканец поднимается по лестнице, — сказала Лупе.
— А эта?
— Мать твою за ногу, эта трудная, — сказала Лупе.
С минуту мои друзья, перестав смеяться, внимательно изучали рисунок, а я, в свою очередь, смотрел в окно, изучая, что мы проезжаем. Я высмотрел что-то, оно издали было похоже на дерево. По приближении оказалось, что это не дерево, а гигантский куст или кактус — гигантский и мёртвый.
— Мы сдаёмся, — сказала Лупе.
— Мексиканец яичницу жарит. Глазунью. А это?
— Это два мексиканца на таком велосипеде — знаете, на двоих? — сказала Лупе.
— Или два мексиканца идут по канату, — сказал Лима.
— Ну тогда я вам сделаю трудную, — сказал я.
— Это как раз лёгкая, — сказала Лупе, — стервятник в сомбреро.
— А это?
— Это восемь мексиканцев разговаривают, — сказал Лима.
— Восемь мексиканцев спят, — сказала Лупе.
— Или смотрят невидимый петушиный бой, — сказал я. — А это?
— Четыре мексиканца над гробом, — сказал Белано.
Поездка в Эль Кватро оказалась нелёгким мероприятием. Почти целый день мы провели на шоссе — сначала искали Эль Кватро, который, как нам сказали, должен быть в ста пятидесяти километрах к северу от Эрмосильо, по шоссе никуда не съезжая, а потом, в Бенджамин Хилл, съехать влево и двигать уже на восток по грунтовой дороге. Там мы и потерялись, опять вынырнув на шоссе, но уже в десяти километрах к югу от Бенджамин Хилла, что привело нас к мысли, что никакого Эль Кватро не существует в природе. Тогда мы принялись по новой объезжать Бенджамин Хилл (на самом деле, чтобы попасть в Эль Кватро, лучше всего съехать на первой же развилке, в десяти километрах от Бенджамин Хилла, вот как надо было делать) и выруливать среди довольно лунных пейзажей — правда, с некоторыми небольшими зелёными участками, только на них не было ни души, и в конце концов мы въехали в посёлок Феликс-Гомес, где перед нашей машиной встал, руки в боки, какой-то мужик и нас отругал, а потом другие сказали, чтобы попасть в Эль Кватро, нужно ехать вон туда, а потом повернуть, и так мы оказались в посёлке под названием Эль Оасис — напоминал он никоим образом не оазис, а всей чередой домишек как раз беспросветную пустыню, — и нам не осталось ничего другого, кроме как снова вернуться на основное шоссе. Тут Лима сказал, что пустыни Соноры достали, а Лупе сказала, что если б за руль пустили её, мы давно бы доехали. На что Лима резко затормозил на обочине, выбрался из машины и сказал, хорошо, пусть ведёт. Не знаю, что там дальше произошло, но кончилось тем, что мы все вылезли из «импалы» и стали ходить, разминаться, вдали уже было видно пересечение с основным шоссе и отдельные машины, проскакивающие в северном направлении на Тихуану и Соединённые Штаты, равно как и в южном, на Эрмосильо, Гвадалахару и Мехико, так что мы начали загорать (приставляя руки и хвастаясь, у кого лучше загар) и болтать про Мехико, мы закурили, Лупе сказала, что ей не жалко расстаться ни с кем, кто там остался. Когда она это сказала, я подумал, странно, но я чувствую то же самое, хотя не рискнул заявить это вслух. Потом все снова залезли в машину, кроме меня. Я ещё медлил, бросая в разные стороны сухие комочки земли и стараясь забросить подальше, и хотя я слышал, что меня зовут, не поворачивал головы, будто не собираюсь продолжать путешествие вместе со всеми, пока Белано не сказал: Гарсиа Мадеро, едешь ты или нет? Тогда только я повернулся и пошёл к «импале»: оказалось, сам того не заметив, я отдалился на приличное расстояние. Шагая назад, я разглядывал машину Квима, какая она стала грязная, и что бы сказал Квим, если б увидел свою «импалу» моими глазами, или Мария — моими глазами, ухайдакали мы её здорово, под слоем пыли сонорских пустынь было почти уже не разобрать, какого она, собственно, цвета.
Потом мы вернулись в «оазис», потом в Феликс-Гомес, потом в Эль Кватро, в Тринчерас — он там райцентр, поели, спросили у подавальщика и других сидевших в кафе, не знают ли они, где находится ранчо бывшего тореадора Ортиса Пачеко. Они в первый раз слышали это имя, поэтому мы принялись бродить по посёлку, Лупе и я — не открывая рта, а Лима с Белано — болтая не переставая. И вовсе не про Ортиса Пачеко, не про Авельянеду, не про Сесарию Тинахеро, а перебирали всякие глупости из жизни в Мехико, снова журналы и книги, которые им удалось прочитать накануне нашего незапланированного отъезда, про фильмы — про всякие вещи, которые мне показались дикими и неуместными, и Лупе, думаю, считала так же. Мы оба молчали. После многочисленных расспросов на рынке мы, наконец, нашли человека с тремя ящиками цыплят, который знал, как попасть на ранчо Ортиса Пачеко. Тогда мы вернулись к «импале» и снова тронулись в путь.
На середине между Эль Кватро и Тринчерасом мы должны были взять левее, на грунтовую дорогу, как нам сказали, «перепелиную», но стоило съехать с асфальта, и нам показалось, что каждая рытвина, каждая колея вьётся в полях перепёлкой, то так, то эдак, в результате ничего не давая и не выводя вообще ни к какой, даже грунтовой, дороге, только раздалбывать автомобиль, да и самих себя впридачу, Однако внезапно одна такая колея упёрлась в конструкцию, напоминавшую обиталище миссионеров XVII века посреди облака пыли, откуда вышел старик и сказал, что и впрямь это ранчо тореадора Ортиса Пачеко с названием «Буэна Вида», и что, собственно, он (хотя в этом старик признался, только хорошенько нас рассмотрев) и есть сам Ортис Пачеко.
В тот вечер, в ту ночь нам предстояло вкусить гостеприимство бывшего матадора, семидесятидевятилетнего обладателя внушительной памяти, которую, по его словам, сельская жизнь (а по нашему мнению, жизнь в пустыне) существенно укрепила. Он прекрасно помнил Пепе Авельянеду (коротышка Пепин Авельянеда, унылей я в жизни своей никого не встречал), вплоть до того дня, когда его растерзал бык на площади в Агуа-Приэте. Он тогда сидел в бдении над покойником, церемония прощания с телом проходила в салоне гостиницы, где тогда перебывала вся Агуа-Приэта, потом были похороны, толпа народу — траурный венок к концу фиесты, выразился он. Он помнил, в частности, женщину, которая разъезжала с Авельянедой. Высокая женщина — коротышкам всегда нравятся высокие, — всегда молчала, но не от смущения и как бы не от хороших манер, а как будто нет сил говорить, вроде больная. Черноволосая, стройная, крепкая, чуть индейские черты лица. Была ли она любовницей Авельянеды? Естественно! Не женой же! Жену он оставил задолго до этого, она жила в Синалое, и тореадор каждый месяц… ну, может быть, два… ну как мог, так часто и посылал ей деньжат. Тогда ведь не то, что сейчас, когда в бое быков каждый молокосос, едва начал, уже стал богатый. Но жил Авельянеда определённо с этой. Имени он не вспомнил, но вспомнил, что из Мехико, женщина образованная, то ли машинистка, то ли стенографистка. Когда Белано назвал имя «Сесария», Ортис Пачеко подтвердил, именно так. Она любила смотреть бой быков? — спросила Лупе. Кто его знает, — сказал Ортис Пачеко, — может, любила, а, может, и нет, но если разъезжать по свету с тореадором — полюбишь. В любом случае Ортис Пачеко видел Сесарию только два раза, последний — в Агуа-Приэте, из чего можно было заключить, что разъезжала она со своим любимым не так уж долго. Но он к ней очень прислушивался, — добавил Ортис Пачеко.
К примеру, двое приятелей-тореадоров выпивали в баре в Агуа-Приэте, как раз накануне его гибели, и Авельянеда вдруг заговорил об Астлане. Сначала так, будто это секрет, будто ему и рассказывать-то не хочется, но постепенно воодушевлялся всё больше. Ортис Пачеко понятия не имел, что такое Астлан, просто слово, которого он никогда в жизни не слышал. Авельянеда ему объяснил, что речь идёт о священном городе исконных мексиканцев, мифологическом аналоге платоновской Атлантиды, и когда они, пьяные, вернулись в гостиницу, Ортис Пачеко был глубоко убеждён, что такие безумные мысли он мог почерпнуть разве что от Сесарии. Пока продолжалось бдение над телом, она по большей части сидела одна, то в своей комнате, то забившись в угол салона в «Эксельсиоре», украшенного с похоронной торжественностью. Ни одна женщина не обратилась к ней с соболезнованием. Только мужчины, и наедине, потому что всем было понятно, что она ему только любовница. На похоронах она не сказала ни слова, с речью выступил казначей муниципального совета, который был по совместительству как бы официальным поэтом Агуа-Приэты и президентом ассоциации тореадоров, а она воздержалась от выступлений. По словам Ортиса Пачеко, она не пролила ни единой слезинки. Только памятник заказала и распорядилась о надписи. Что она там написала, Ортис Пачеко не помнил, но что-то уж очень вычурное выдумала, вроде Астлана. Он выразился этим словом: выдумала. Белано с Лимой его попросили всё же припомнить, что там было написано, и Ортис Пачеко честно задумался, но в конце концов сказал, что забыл.
Мы остались у него ночевать. Белано с Лимой — в основной комнате (комнат там было множество, но для жилья непригодных), мы с Лупе — в машине. Когда рассвело, я проснулся и помочился во дворе, наблюдая первые бледно-жёлтые лучи (которые одновременно были голубыми), исподволь разливавшиеся по пустыне. Я зажёг сигарету и долго стоял, глядя на горизонт и вдыхая. Мне показалось, что там, вдали, облако пыли, но это оказалось просто такое низкое облако. Низкое и неподвижное. Странно, зверьё не издавало ни звука. Только, если прислушаться, время от времени — птица. Когда я повернулся, увидел Лупе — сонная, она разглядывала меня сквозь окна «импалы». Её короткие чёрные волосы были взъерошены, казалось, она отощала ещё больше, чем раньше — ещё чуть-чуть, и от неё ничего не останется, утренний свет проходил сквозь неё, не задерживаясь, — но в то же время Лупе была ещё красивей, чем раньше.
Мы вместе вошли в дом. В комнате, каждого в своём кожаном кресле, увидели Лиму, Белано и Ортиса Пачеку. Старый тореадор завернулся в серале и спал с выражением ужаса на лице. Пока Лупе варила кофе, я разбудил наших друзей. Будить Ортиса Пачеко я не отважился. По-моему, он помер, — прошептал я. Белано поднялся, треснул костями, сказал, что давненько так не высыпался, и сам стал будить нашего хозяина. Пока завтракали, Ортис Пачеко поведал, что приснился ему странный сон. Вам снился ваш друг Авельянеда? — спросил Белано. Да нет, сказал Ортис Пачеко, мне снилось, что мне десять лет, и мы снова переезжаем из Монтерея в Эрмосильо. В те времена это было целое путешествие, — сказал Лима. Конечно, целое путешествие, — сказал Ортис Пачеко, — но какое радостное!
Были в Агуа-Приэте, на кладбище. Сначала в Тринчерас, сразу после ранчо «Буэна Вида», а потом из Тринчераса в Пуэбло-Нуэво, Санту-Ану, Сан-Игнасио, Имурис, Кана-нею и в Агуа-Приэта, практически на границе с Аризоной.
По другую сторону находится уже американский городишко, Дуглас, а между ними — граница с таможней и пограничниками. Дальше, за Дугласом, километрах в семидесяти к северо-западу, Тумстоун, где когда-то собирались лучшие американские стрелки. Когда мы обедали в местном кафе, то услышали две разных истории, в первом случае молодцом оказывался мексиканец, в другом — американец, и речь шла об уроженцах то Агуа-Приэты, то Тумстоуна.