Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

— Что из себя представляет алкеева строфа?

Собственный голос показался мне чужим, как будто вопрос задал кто-то другой.

— Алкеева строфа состоит из четырёх алкеевых стихов, — сказал Лима. — Два одиннадцатисложных, один девятисложный и один десятисложный. Впервые употреблена греческим поэтом Алкеем, поэтому так называется.

— Там не два одиннадцатисложных, — возразил я. — Там два десятисложных, один девятисложный и один трохеический десятисложный.

— Возможно, — сказал Лима. — В конечном итоге, один хрен.

Белано вытащил машинную зажигалку и закурил сигарету.

— А кто впервые ввёл алкееву строфу в древнеримскую поэзию? — спросил я.

— Ну это известно любому, — ответил Лима. — Ты знаешь, Артуро?

Белано держал зажигалку в руке и пристально её разглядывал, хотя сигарету он уже зажёг.

— Конечно, знаю.

— И кто? — спросил я.

— Гораций, — сказал Белано, воткнул зажигалку обратно и опустил стекло. Ворвавшийся ветер растрепал волосы Лупе и мне.

На подъезде к Кулиакану поели на бензоколонке — кто выбрал омлет, кто яичницу с ветчиной, кто глазунью с беконом, кто яйца в мешочек. Выпили каждый по две чашки кофе, а Лупе ещё апельсиновый сок. На дорогу запаслись четырьмя бутербродами с сыром и ветчиной. Потом разошлись по туалетам: Лупе в женский, а мы с Белано и Лимой в мужской, хорошенько умылись — лицо, руки, шею, сделали все свои дела. Вышли на улицу, небо такого яркого синего цвета, какого я раньше не видел, и сплошной поток автомобилей на север. Лупе снаружи не оказалось. Выждав порядочно времени, пошли её искать в женском туалете. Вошли — зубы чистит. Взглянула на нас, ничего не сказала. У соседней раковины тётка лет пятидесяти расчёсывала перед зеркалом чёрные волосы длиной, наверно, до пояса.

Белано сказал, что нужно заехать в Кулиакан купить зубные щётки. Лима пожал плечами и заявил, что ему всё равно. Я высказался в том духе, что нам нельзя терять времени, хотя в реальности время — единственное, чего у нас навалом. В конце победило мнение Белано. В супермаркете в пригороде Кулиакана купили зубные щётки и другие предметы личной гигиены, потом развернулись, не въезжая в город, и отправились дальше.

Навохоа, Сиудад-Обрегон, Эрмосильо промчали насквозь быстрой тенью, затем побывали в Соноре, причём впечатление, что мы в Соноре, возникло уже с Синалои. Иногда, в дрожащем полуденном зное, вокруг поднимались гигантские кактусы — питахайи, попали, карнегии. В городской библиотеке Эромосильо мы с Белано и Лимой искали следы Сесарии Тинахеро. И ничего не нашли. Вернувшись к машине, увидели сцену; Луне спит на заднем сиденье, а два мужика застыли рядом на тротуаре и смотрят не отрываясь. Белано подумал, вдруг это Альберто с товарищем, на всякий случай мы разделились и подошли с разных сторон. Платье у Лупе задралось на ляжках, мужики, сунув руку в карман, откровенно дрочили. Валите отсюда, шуганул их Белано, и они побрели, оборачиваясь на ходу рассмотреть нас получше. Потом были в Каборке. Раз Сесария так назвала свой журнал, то уж наверно за этим что-то стоит, заметил Белано. Каборка — крошечное селение к северо-востоку от Эрмосильо. Чтобы туда попасть, пришлось ехать по федеральному шоссе до Санта-Аны, а оттуда уклониться к востоку по бетонке. Промахнули Пуэбло-Нуэво, Алтар, и на самом въезде в Каборку увидели ответвление с указателем. Указатель гласил, что это совершенно другой городок (Питикито), но мы не сдались и всё же попали в Каборку. Обошли все муниципальные органы, побывали в церкви, везде говорили с народом, пытаясь хоть за что-то уцепиться, но безрезультатно, никто нам не смог ничего сообщить о Сесарии Тинахеро. Там уже и стемнело, пришлось садиться в машину — в Каборке не оказалось ни самого завалящего мотеля, ни даже комнат на сдачу проезжим (или мы их не нашли). Ночевать пришлось в машине, и, едва проснувшись, мы снова въехали в город, заправились и решили на всякий случай посетить Питикито. Интуиция мне подсказывает, надо ехать, сказал Белано. В Питикито неплохо поели, сходили посмотреть собор Сан-Диего, но только снаружи — Лупе сказала, не хочет входить, да мы и сами не очень рвались.

Отправились в северо-восточном направлении по хорошему шоссе на Кананею, потом на юг по грунтовой дороге до Баканучи, а потом по шоссе Шестнадцатого сентября, и ещё потом в Ариспе. Ходить с Белано и Лимой и всех расспрашивать я перестал. Остаюсь теперь с Лупе в машине или пьём пиво вдвоём. В Ариспе дорога снова становится лучше, и мы направляемся в Банамичи и Уэпак. Из Уэпака назад в Банамичи, на этот раз не останавливаясь, снова Ариспе, откуда выезжаем в восточном направлении по чудовищной грунтовой дороге до Лос-Ойоса, а от Лос-Ойоса по заметно лучшей дороге до Накосари-де-Гарсиа.

У съезда в Накосари нас останавливает дорожная полиция и требует предъявить документы на машину. Вы местный, из Накосари? — интересуется Лупе у полицейского. Нет, удивлённо отвечает тот, пожирая её глазами, я из Эрмосильо. Белано и Лима прыскают. Вылезают наружу размять ноги. Вылезает и Лупе и что-то шепчет Артуро на ухо. Второй полицейский тоже выбирается из машины и затевает с товарищем разговор, пытаются расшифровать квимовские документы на автомобиль и улисесовские права. Оба при этом смотрят не столько в бумажки, сколько на Лупе, на несколько метров удалившуюся от шоссе вглубь пейзажа, жёлтого и каменистого, с более тёмными пятнами, с мелкой растительной дрянью ядовитых буро-зелёно-малиновых — аж тошнота подступает — расцветок. Буро-зелёно-малиновые постоянной угрозы затмения.

Вы сами откуда? — спрашивает второй патрульный. Я слышу, Белано отвечает: из Мехико. Мехикашки? — переспрашивает коп. Более-менее, отвечает Белано с улыбкой, которая мне не особенно нравится. Надо же быть таким мудаком, думаю я, имея в виду не копа, а Белано. Лима тоже хорош — отошёл, оперся о капот и уставился в точку на горизонте среди облаков и деревьев кебрачо.

Потом полицейский возвращает документы, и Лима с Белано спрашивают, как быстрее всего попасть в Санта-Терезу. Второй идёт к машине и достаёт карту. Когда мы отъезжаем, оба патрульных машут нам вслед. Бетонка скоро снова превращается в грунтовую дорогу. Других машин нет, лишь время от времени трясётся открытый грузовичок, набитый мешками или людьми. Проезжаем селения с такими названиями, как Арибаби, Уачинера, Басерак, Бависпе, и тут понимаем, что мы потерялись. Перед самым заходом солнца вдали появляется какой-то посёлок, то ли Вильявисьоза, то ли нет, но сил искать подъездные пути уже нет. Первый раз вижу, чтоб Лима с Белано дёргались. Лупе близость человеческого жилья совершенно не трогает. Я не знаю, что думать: мне странно и не по себе, очень хочется спать, и, возможно, вся странность уже только снится. Опять едем по какой-то раздолбанной дороге, и Лима с Белано требуют «загадок позаковыристей». По-видимому, о размерах стиха и стилистических приёмах. Я задаю им вопрос и немедленно проваливаюсь в сон. Лупе тоже давно уже спит. Сквозь наваливающийся на меня сон слышу, как разговаривают Лима с Белано. Они болтают про Мехико, Лауру Дамиан и Лауру Хауреги, про какого-то поэта, о котором я ни слова не слышал, смеются (наверно, забавный поэт и человек, похоже, хороший), заводят речь об издателях толстых журналов, и я заключаю, что это народ безыскусный, простой и подаётся в данную область тогда, когда некуда больше податься. Слушать их болтовню приятно. Белано сыпет словами больше, чем Лима, хотя смеются они одинаково часто. Упоминается и квимовская «импала». Когда на дороге ухабы, машина подпрыгивает так, что Белано беспокоится, как бы с ней что не случилось. А Лима, напротив, беспокоится за машину не от ухабов, а от шума в двигателе. Прежде чем окончательно гаснул, я мельком думаю, что эти двое ничуточки не разбираются в автомобилях. Просыпаюсь — и мы уже в Санта-Терезе, Белано и Лима курят, «импала» кружит по центральным улицам маленького городишки.

Мы остановились в гостинице под названием «Отель Хуарес» на улице Хуарес соответственно, в одном номере — Лупе, в другом — мы втроём. Единственное окно смотрит в переулочек, и в том месте, где он выходит на улицу Хуарес, постоянно скапливаются какие-то тени, вполголоса тихо-мирно о чем-то договаривающиеся, хотя в любую минуту могут начать орать и разразиться потоками отборной брани, а если постоять подольше, кто-нибудь обязательно поднимет руку и укажет на то окно отеля «Хуарес», где размещается мой наблюдательный пункт. В другом конце переулка свален мусор, и там как бы ещё темнее, но на общем фоне выделяется одно чуть более освещённое здание. Это тылы гостиницы «Санта-Элена» с небольшой дверцей чёрного хода, которой никто не пользуется, кроме работника кухни, периодически выносящего мусор. Каждый раз, прежде чем войти обратно, он вытягивает шею и пытается рассмотреть, кто проезжает по улице Хуарес.

Всё утро Белано и Лима проторчали в муниципальной регистратуре, в первую очередь в отделе записи актов гражданского состояния, обошли церкви, посетили библиотеку Санта-Терезы, наведались в университетский архив и в единственный здесь выходящий печатный орган — газету «Эль Сентинела де Санта-Тереза». Потом надо было поесть, встретились на главной площади под памятником — любопытное сооружение в честь победы в битве с французами. После обеда Лима с Белано рвутся продолжить свои изыскания: договорились о встрече с фигурой, по их словам, номер один с местного факультета философии и литературы — какой-то чувак по имении Орасио Гуэрра, точная копия (вот так сюрприз) Октавио Паса, но в миниатюре, включая имя, «прикинь-ка, Гарсиа Мадеро, Гораций, живущий в эпоху Октавиана». А он жил? — переспросил я Белано. К сожалению, у них не было времени ждать, пока мы припомним, они принялись обсуждать другие дела, а потом вообще ушли и оставили меня с Лупе. Я подумал, не сводить ли Лупе в кино, но все деньги были у них, я забыл попросить, так что в кино не сложилось, отправились шляться по центру Санта-Терезы и глазеть на витрины, а потом вернулись в гостиницу и сели в холле смотреть телевизор. Там были две старушенции, они на нас долго пялились, а потом спросили: вы муж и жена? Лупе ответила да. Я вынужден был подтвердить. Хотя на самом деле всё это время я продолжал решать вопрос, поставленный Белано и Лимой — что, Гораций действительно жил при Октавиане Августе? Так, на вскидку, я склонен думать, что да, хотя сильно сдаётся, что вряд ли Гораций был таким уж сторонником Октавиана. Лупе без остановки болтала со старыми сплетницами, а меня как замкнуло на Октавиане с Горацием — левым ухом я слушал сериал, который шёл по телевизору, правым — как Лупе щебечет со старушенциями, и вдруг — бац! — как пелена с глаз упала, вот же он, Гораций, сражается с Октавианом на стороне Брута и Кассия, а те только что убили Цезаря и хотят восстановить Республику! Чёрт возьми, никакого ЛСД не понадобится, как ярко я вижу Горация в сражении при Филиппах! Ему двадцать четыре, почти столько же, сколько Белано и Лиме, всего на семь лет больше, чем мне, и — глядите! глядите! — он вдруг оборачивается и посылает свой взгляд, кому бы вы думали, мне! Здравствуй, Гарсиа Мадеро! — конечно же, он говорит по-латыни, и я понимаю, хотя эту чёртову грамоту никогда не учил. — Перед тобою Гораций, рождённый в 66 году до вашей эры, сын вольноотпущенника, положившего все свои силы, чтобы вывести сына в люди, тот самый Гораций, военный трибун в армии Брута, идущий с другими на битву в Филиппы, которую мы проиграем, но так уж случилось, что мне выпал жребий сражаться в битве, решающей судьбы людей, и которую мы проиграем… Одна из старух потрясла меня за руку и проскрипела: а вы зачем к нам в Санта-Терезу приехали? Я увидел смеющиеся глаза Лупе и готовую лопнуть от любопытства другую старуху, переводящую взгляд с меня на неё и обратно. И отступать было некуда: медовый месяц, сеньора, твёрдо ответил ей я, встал и позвал Лупе следовать в номер, а там, в её номере, мы сплелись в нечеловечески бурном объятии, как сумасшедшие, словно нам завтра на смертную казнь, и оторвались друг от друга лишь вечером, только когда за стеной, в соседнем номере, вдруг прорезались голоса вернувшихся Лимы с Белано и всё бубнили, бубнили, бубнили.

Ясно одно: Сесария Тинахеро была здесь. Следов её не обнаружилось ни в отделе гражданских актов, ни в университете, ни в приходских книгах, ни в библиотеке, где почему-то хранятся медицинские карты старой городской больницы, с тех пор переименованной в Клинику ревгероя ген. Сепульведы. Но зато в «Сентинеле де Санта-Тереза» Лиме с Белано позволили перерыть газетный архив, и в объявлениях за 1928 год они нашли следующее: 6-го июня на площади Санта-Тереза прошёл бой быков; Пепе Авельянеда, тореро, сразился с двумя великолепными экземплярами стада Хосе Форката, проявив чудеса тореадорского искусства (два уха): подробней о тореадоре смотри в следующем номере. А в следующем номере, от 11 июня 1928 года, даётся интервью, в котором среди всего прочего говорится, что этот Пепе Авельянеда гастролирует в компании женщины по имени Сесария Тинаха (в таком написании), уроженки города Мехико. Фотографий не прилагается, но местный журналист снабдил её такими чертами: «женщина высокая, привлекательная и очень сдержанная». Что сие значит, не очень понятно, разве что хотел оттенить тореадора по контрасту: того он довольно бесцеремонно изображает сущим задохликом, коротышкой полутора метров росту с перевешивающей головой и вмятинами на черепе — описание, заставившее Белано с Лимой бурно обсуждать тореадора у Хемингуэя, щемящую грусть, пронизывающую вообще этот образ (я, к стыду своему, не читал), такой классический хемингуэевский тореадор, сломленный жизненными неудачами: смелости не занимать, но при этом устал, утомился смертельной усталостью, — я не отважился спорить (раз я не читал), не слишком ли много эти двое вкладывают в довольно скупую портретную характеристику, да и, сказать откровенно, Сесария Тинаха — тоже не обязательно Сесария Тинахеро (это последнее обстоятельство они вообще скинули со счетов — типографская опечатка, невнимательность и плохой слух репортёра, предусмотрительность или скромность лукавой Сесарии, намеренно пробормотавшей фамилию так, что толкуй как хочешь).

Остаток статьи ничем не примечателен. Пепе Авельянеда городит всякую чушь о быках, хорошо хоть не менторским тоном, а тихо, скромно, невнятно. Последняя находка от 10-го июля: сообщение об отъезде тореадора (надо полагать, вместе со спутницей, в район Соноиты, где на одной арене пройдут бои с участием нашего героя, а также монтерейского тореадора Хезуса Ортиса Пачеко. Получается, помимо непосредственной цели визита, Сесария с Аведьянедой проторчали в Санта-Терезе порядка месяца, видимо знакомясь с окрестностями или засев в гостинице. Как считают Лима с Белано, теперь мы, по крайней мере, напали на след человека, который должен Сесарию лично знать и, вполне возможно, всё ещё живёт в Соноре, хотя кто поручится за тореадора. Я возразил, что Авельянеда, наверное, умер тысячу лет назад, но этим моих товарищей не запугаешь — тогда нам остаются родственники и друзья. Так что теперь мы ищем не только Сесарию, но и тореро. Об Орасио Гуэрре они принесли отдельные сведения. Ну, во-первых, действительно вылитый Октавио Пас. На самом деле, утверждают они (хотя как за такое короткое время им удалось о нём столько узнать?), его приспешники в этой безнадёжной провинции до боли напоминают приспешников Паса. Складывается впечатление, что и в этой дыре в среде творческой интеллигенции старательно пытаются воссоздать столичные страсти кумиров, знакомые по прессе.

Сначала, по их словам, Гуэрра чрезвычайно заинтересовался фигурой Сесарии Тинахеро, но впал в безразличие, едва узнав об авангардистской направленности и материальной скудости её литературного наследия.

В Соноите ничего не нашли. По дороге обратно снова остановились в Каборке, Белано продолжает твердить, что Сесария не могла назвать журнал «Каборкой» на ровном месте. Как бы там не было, ничего говорящего о присутствии автора мы в очередной раз не нашли.

Зато в газетных архивах Эрмосильо практически сразу, в первый день поисков, натолкнулись на некролог Пепе Авельянеды. На пожелтевшей, крошащейся в пальцах бумаге мы прочитали: тореро погиб на арене в Агуа-Приэте, растерзанный зверем, когда он должен был заколоть его шпагой — этот манёвр никогда особенно не удавался низкорослому тореадору. Чтобы добить, надо было подпрыгнуть, и в этот момент он подставлялся быку жалким тельцем, тому оставалось лишь мотнуть головой и поймать противника на рога.

Агония была непродолжительной. Умер Авельянеда в «Эксельсиоре», от потери крови в гостиничном номере в Агуа-Приэте, а два дня спустя его похоронили на кладбище того же городка. Поминальной мессы на похоронах не служили. На погребении присутствовал алькальд с верхушкой городского начальства, монтеррейский тореадор Хесус Ортис Пачеко и многие зрители рокового боя, воздающие последние почести бойцу, погибшему у них на глазах. В связи с репортажем у нас появился ещё ряд вопросов, для разрешения которых необходимо было посетить Агуа-Приэту.

Во-первых, утверждал Белано, репортёр вероятно писал заметку со слухов. Могло, конечно, случиться, что у основной эрмосильской газеты в Агуа-Приэте был собственный корреспондент, он и телеграфировал о печальных новостях, но здесь, в Эрмосильо, сообщение должны были полирнуть (хотя, если вдуматься, почему?) — всячески отредактировать, произвести литературную обработку. Возникает вопрос: кто сидел у постели истекающего кровью тореадора, кто провёл с ним эти последние часы? Кто такой этот Ортис Пачеко, чья тень так и льнёт к образу Авельянеды? Они что, гастролировали вдвоём, эти люди, или он оказался в Агуа-Приэте случайно? Как мы и боялись, больше сообщений об Авельянеде в газетном архиве города Эрмосильо не обнаружилось, словно после трагического происшествия он был предан полному забвению, что впрочем, логично для прессы, когда из источника нечего больше извлечь Поэтому мы отправились в бар в центре старого города под названием «Пенья Таурина Пило Янес» — на самом деле, семейный бар с прииспаненным видом, но там собирались все эрмосильские фанатики боя быков. Здесь никто не слыхал о коротышке по имени Пепе Авельянеда, но стоило нам заикнуться, в какие годы он тореадорствовал и на какой арене погиб здесь в 20-е, все загалдели, к кому нам обратиться: был там один старикашка, знаток всей карьеры Ортиса Пачеко (опять!). По-настоящему он увлекался другим местным тореадором, Пило Янесом с громким прозвищем Султан Каборки — нам, слабо разбирающимся в тонкостях мексиканской корриды, показалось, что титул подходит скорее боксёру, зато снова Каборка!

Старикана звали Хесус Пинтадо, и Пепе Авельянеду — Пепина Авельянеду — он вспомнил, назвав бедолагой: смелый парень, но бедолага, сонорский, возможно из Синалои или из Чиуауа, а там кто его знает — карьеру себе, во всяком случае, делал в Соноре, погиб вот в Агуа-Приэте, в бою, проходившем совместно с Ортисом Пачеко и Эфреном Саласаром, в Агуа-Приэте проходила фиеста, это был май 30-го года. Сеньор Пинтадо, а вы не знаете, семья у него была? — спросил Белано. Старик не знал. А ездил он с женщиной? Старик засмеялся и глянул на Лупе. С женщинами они ездили все. Или на месте обзаводились. Все они в те времена были чуть-чуть сумасшедшие, и не только мужчины, бывало и женщины. Но точно вам не известно? — теснил Белано. Нет, точно старик не знал. А Ортис Пачеко-то жив? — спросил Белано. Старик сказал да. А вы не знаете, сеньор Пинтадо, где его можно найти? Старичок нам сказал, что у того есть ранчо в окрестностях Эль Кватро. Это что, спросил Белано, посёлок, дорога, ресторан? Старичок взглянул вдруг попристальней, будто узнал нас. Посёлок.

Чтобы чем-то развлечься в дороге, я стал рисовать загадки, которые помню тысячу лет, ещё со школы. Хотя здесь не носят сомбреро. Здесь нет никого, ничего, кроме пустыни, селений — прозрачных, как миражи, — и голых холмов.