Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

26

Эрнесто Гарсиа Грахалес, Университет г. Пачука, Мексика, декабрь 1996 года. При всей моей скромности должен сказать, что я единственный в Мексике, а, по существу, во всём мире, специалист по висцеральному реализму. Если сложится, опубликую книгу. Профессор Рейес Аревало не исключает, что университетское издательство заинтересуется. Понятно, что о самих висцеральных реалистах профессор ничего не знает и, положа руку на сердце, более насущными и востребованными считает такие публикации, как монография по мексиканскому модернизму или аннотированное издание нашего исконно народного пачукского поэта Мануэля Переса Гарабито. Но постепенно мне удалось его убедить, что изучение некоторых кричаще современных аспектов нашей поэзии не лишено определённого академического интереса. Так, глядишь, и Пачука войдёт в XXI век. Да, в этой области я единственный авторитетный учёный, но это мне ничего не даёт. Вполне может быть, я единственный в мире, кого вообще интересует эта проблема. Уж почти никто их не помнит. Многие умерли. О других ничего не известно, просто пропали. Но некоторые продолжают работать. Хасинто Рекена, например, занимается кинокритикой и руководит киноклубом в Пачуке. Своим интересом к этой группе я обязан ему.

Мария Фонт живёт в Мехико. Замуж не вышла. Пишет, но не публикует. Эрнесто Сан-Эпифанио умер. Хочитл Гарсиа работает в журналах и воскресных приложениях столичной прессы. Мне кажется, стихи она уже не пишет. Путь Рафаэля Барриоса затерялся в Соединённых Штатах. Жив ли он, неизвестно. Анхелика Фонт недавно издала свой второй сборник, там всего страниц тридцать, не больше, книжка неплохая и издана элегантно. Дивношкурый умер. Панчо Родригес умер. Эмма Мендес покончила с собой. Монтесума Родригес ушёл в политику. Насколько я слышал, Фелипе Мюллер живёт в Барселоне, женат, имеет ребёнка, всё у него хорошо, иногда ему удаётся пристроить что-то в печать по знакомству. Улисес Лима всё ещё живёт в Мехико. Я встречался с ним в прошлом году, когда ездил в отпуск. Это зрелище. Скажу откровенно, я испугался. Называл меня «сеньор профессор». Я сказал, дескать, чувак, я моложе, чем ты, как ты можешь вообще называть меня на вы! Как вам удобней, профессор, ответил он. Да… Улисес… Про Артуро Белано я ничего не слышал. Нет, Белано я лично не знал. И не только его. Я не был знаком ни с Мюллером, ни с Панчо Родригесом, ни с Дивношкурым. Рафаэля Барриоса я тоже не знал. Хуан Гарсиа Мадеро? Нет, не знакомо. Но в группу он не входил, это точно. Абсолютно уверен. Я всё же единственный специалист, уж такие-то вещи я знаю. Все они были очень молодые. У меня всё собрано — журналы, памфлеты, другие материалы, которых сегодня уже не разыщешь. Там был один семнадцатилетний парнишка, но звали его не Гарсиа Мадеро. Его… сейчас вспомню… звали его Бустаманте. За его именем вышло только одно стихотворение в самиздатовском журнале в Мехико, он и был-то всего в двадцати ксерокопиях, первый номер, один только первый и вышел. Он тоже не мексиканец — чилиец, как Белано и Мюллер, родители их поуезжали из Чили. Нет, насколько я знаю, Бустаманте больше не пишет. Но к группе он принадлежал. Висцеральные реалисты города Мехико. Конечно, потому что была и другая группа висцеральных реалистов, где-то в двадцатые годы, реальные висцералисты северного региона страны. Вы этого не знали? Ну да. Правда, от этих вообще не осталось никаких письменных документов. Нет, не совпадение. Скорее дань памяти. Эмблема. Связь. Кто знает. Во всяком случае, я предпочитаю не углубляться в такие лабиринты. Я пользуюсь имеющимися материалами, а выводы пусть делают сами читатели и другие учёные. Я уверен, книжонка пойдёт хорошо. В любом случае, надо же как-то осовременить Пачуку.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэлы, рядом с Дворцом инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Кроме меня, все забыли о ней, ребята, — сказал я, — Теперь мы уже старые, думать нам мало о чём приходится, может, сейчас кто-нибудь нет-нет да припомнит, а тогда все забыли сначала о ней, а потом о себе — так всегда происходит, когда забываешь друзей. А я не забыл. Или так мне сегодня кажется. Я сохранил воспоминание вместе с журналом. Может, к этому шла моя жизнь. Как большинство, я ушёл от поэзии. Как тысячи мексиканцев, я к ней повернулся спиной. Для меня, как для других сотен тысяч моих соотечественников, настал момент перестать писать и читать стихи. Жизнь повернулась такими угрюмыми сторонами, как и представить себе невозможно. Я брался за всё, делал всё, что умею. В конце концов сделался писарем с площади Санто-Доминго — сидя под портиком, перемарать неразборчивую бумажонку. Работа не хуже других. Лучше многого, чем занимаются люди и чем занимался я сам, хотя целыми днями я словно прикован к машинке. К перу и бумаге. Работа что надо. Бывают свои развлечения. Пишешь любовные письма, ходатайства о пересмотре, исковые заявления, просьбы назначить пособие, тысячи разных прошений по тюрьмам республики. Остаётся время перекинуться словом с коллегами, ныне уже вымирающей писарской братией, а то и приобщиться к новейшим чудесам нашей литературы. Мексиканская поэзия безнадёжна: на днях я читал, что один утончённый поэт искренне считает, что «пенсиль флоридо» — это не подвесные сады, не цветущие парки, a pencil, цветной карандаш. Вы-то помните этимологию слова, или я вас озадачил? Ребята переглянулись и вроде кивнули, но так, что можно было понять и да и нет. О Сесарии не доходило вестей. В забегаловке разговорился с одним стариком из Соноры, оказалось, он знает все эти места — Эрмосильо, Кананею, Ногалес, — и я спросил, слышно ли там что-нибудь про Сесарию Тинахеро. Он сказал нет. Старик явно решил, что я интересуюсь судьбой кого-то из близких, родных — жены, сестры, дочери. Когда я это понял, задумался, кто она мне, и как мало мы, в сущности, знали друг друга. Наверное, тут я и стал забывать. И вот вы теперь говорите, что Маплес Арсе вам о ней рассказал. Или Лист, или Аркелес, неважно. Вот я спрашивал, кто дал мой адрес — Лист, Аркелес, Мануэль, — а какая теперь уже разница? Ребята взглянули, а, может быть, и не взглянули, снаружи давно занялось новое утро, и с улицы Венесуэлы волнами шли звуки, и тут я заметил, что один из гостей заснул на диване, хотя сидит прямо, как струнка, другой же листает журнал с Сесарией, но тоже как во сне. Тогда я сказал, ну что же, ребята, похоже, уже рассвело, солнце встало. Тот, что спал, открыл рот и сказал да, похоже, — а тот, что не спал, наоборот, не откликнулся, только листал, улыбался, смотрел, кок отдаляется эта фигурка неведомой девушки — это во сне, наяву же он видел единственный текст, от неё сохранившийся. Я вдруг подумал (усталость, бессонная ночь, алкоголь), что не спит из них именно тот, на диване, который ответил. Я сказал ему: ты чревовещатель, что ли? И спящий ответил: нет, Амадео (неа, нисколько, ничуть, как-то так, это вряд ли, увы… даже, может, «отнюдь»?). А неспящий взглянул на меня, прижимая журнал и как будто боясь, что отнимут, и снова погрузился в чтение (было бы там что читать! — подумал я, — в журнале-то Сесарии Тинахеро!). Я опустил глаза и кивнул. Держи хвост трубой, Амадео, сказал один из них. Мне на них даже смотреть не хотелось. Но я посмотрел. И увидел двух пареньков, один спит, другой нет, и спящий сказал, не унывай, Амадео, мы найдём тебе Сесарию, даже если для этого придётся перевернуть каждый камень на севере Мексики. Я раскрыл пошире глаза, изучил их с головы до пят и сказал: да я не унываю, ради меня не убивайтесь. И спящий сказал: убиваться никто не намерен, мы, Амадео, будем искать с удовольствием. Я повторил, ради меня не надо. Спящий рассмеялся — то есть, в горле у него родился звук, который можно было принять и за смех, и за храп, и за душащий кашель, — и сказал: мы хотим это сделать не ради тебя, Амадео, а ради Мексики, ради Латинской Америки, третьего мира, для всех наших девушек. Шутка? Не шутка? Сказав это, спящий вздохнул странно и глубоко, будто всеми костями, и добавил: мы найдём Сесарию Тинахеро, и ещё мы найдём полное собрание сочинений Сесарии Тинахеро. Сказать вам по правде, меня взяла дрожь, я взглянул на того, кто не спал и по-прежнему изучал единственное существующее в мире стихотворение Сесарии Тинахеро, и сказал ему: по-моему, с твоим другом происходит что-то не то. Он поднял голову и взглянул так, будто я был по другую сторону стекла, или сам он — по другую сторону стекла, и сказал: всё нормально, ничего не происходит. Несчастные психи! Во сне говорить совершенно нормально! Давать во сне обещания тоже нормально! Я обвёл взглядом стены, комнату, книги, фотографии, пятна на потолке, и теперь уж я сам видел их как по ту сторону стекла — глаза у одного открыты, у другого закрыты, но смотрят оба, куда они смотрят? На что? Внутрь? Наружу? Не знаю-не знаю, но оба бледны, как на Северном полюсе, так я им и сказал, спящий шумно вздохнул: Северный полюс спустился на Мехико, Амадео, так он сказал, и я испугался: вам холодно? Вопрос риторический, а, впрочем, практический — если замёрзли, то я бы сварил кофейку, — но риторический больше, в конце концов, если замёрзли, достаточно лишь отодвинуться от окна, я сказал: неужто оно того стоит? Неужто ради этого стоит возиться? — и спящий сказал: СИМОНЕЛЬ. Тогда я поднялся (хрустели все кости) и подошёл к окну позади обеденного стола и открыл его, перешёл к следующему — центральному — окну и открыл его тоже, а потом подошёл к выключателю и выключил свет.

III. ПУСТЫНИ СОНОРЫ (1976)

Сегодня вдруг осознал: то, что я написал про вчера, я на самом деле писал сегодня. Всё «31-е декабря» я писал 1-го января — то есть, сегодня. А всё тридцатое — тридцать первого. То есть, вчера. Всё, что напишу про сегодня, я напишу только завтра, и это-то завтра будет «сегодня», оно же «вчера», но наступит оно только завтра: ещё не видимый день. И достаточно с этим, а то можно зарапортоваться.

Выехали из Мехико. Чтобы развлечь компанию, я стал задавать вопросы на эрудицию. Учитывая современный мексиканский уровень литературоведческих знаний, эти вопросы можно считать загадками или задачками, которые далеко не всем по зубам. Начал с лёгкого: что такое верлибр? Голос разнёсся в машине как из репродуктора.

— Свободный стих без фиксированного числа слогов, — сказал Белано.

— А ещё что?

— Без рифмы, — сказал Лима.

— А ещё?

— Без правильного чередования ударных слогов, — не сдавался Лима.

— Ну ладно. Тогда посложнее. Что такое тетрастих?

— Что? — переспросила Лупе, сидевшая рядом со мной.

— Метрическое построение из четырёх строф, — сказал Белано.

— А синкопа?

— О господи, — сказал Лима.

— Не знаю, — сказал Белано, — Потеря сознания?

— Холодно, холодно. Сдаётесь?

— Синкопа — это выпадение звука или комплекса звуков в середине слова. Пример: да в полымя из огня. Но продолжим. Теперь что-нибудь полегче. Что такое секстина?

— Шестистишная строфа, — сказал Лима.

— А ещё?

Лима с Белано пробормотали что-то, чего я не понял. Их голоса растворялись в салоне «импалы». Потому что этого недостаточно, сказал я и объяснил, что ещё. И, подумав, спросил: что такое гликонический стих (это такой античный размер, представляющий хори-ямбический стих, состоящий из трохея или спондея и двух дактилей или спондеев), или гемиэпес (опять же в древнегреческом стихосложении, первая часть дактилического гекзаметра до цезуры в третьей стопе стиха), или фоносимволизм (независимое значение, приобретаемое словом или стихом исключительно за счёт звучания). И Белано с Лимой не дали ни одного определения, уж не говоря о Лупе. Поэтому я спросил, что такое эпанортоз — фигура в риторике, когда человек возвращается к сказанному и сам себя поправляет, уточняя, а то и опровергая предыдущее высказывание, и ещё что такое пифоямбический (они не знали), мимиямбический (не знали), гомеотелевтон (не знали) и парагога (знали, причём были уверены, что поголовно все мексиканские и большинство латиноамериканских поэтов парагогичны). Тогда я спросил, знают ли они, что такое гапакс (а точнее, гапакс легоменон) и, поскольку никто не знал, пришлось сказать. Гапакс — это лексикографический метод анализа с ориентацией на слова, которые встречаются в данном корпусе текстов или в языке данного автора только один раз. Все призадумались.

— Теперь задай нам что-нибудь полегче, — сказал Белано.

— Пожалуйста. Что такое заджаль?

— Ух! Какой же я тёмный, ничего не знаю, — сказал Белано.

— А ты, Улисес?

— Похоже, что-то арабское.

— А ты, Лупе?

Лупе посмотрела на меня и ничего не сказала. На меня напал приступ смеха, видимо, оттого, что я перенервничал, но про заджаль всё-таки объяснил. Успокоившись, я сказал Лупе, что смеюсь не над ней, тем более не над её необразованностью (прямо как из деревни), а надо всеми нами.