Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.
Путешествие продлилось не больше пятнадцати минут. За это время мы останавливались три раза, и шофёр говорил, что мотор дотянет не дальше Браунсвилла, и то если повезёт. Браунсвилл, как мы вскорости убедились, представлял собой тридцать домов на ровном месте. Мы оказались в посёлке, один за другим преодолев четыре голых холма. Как и Блек Крик, он был пуст. Наш автомобиль со словом «пресса» на лобовом стекле привлёк к себе внимание единственных обитателей, которые принялись махать от порога деревянного дома, удлинённого как производственный цех, самого большого в селении. В дверях появились два вооружённых персонажа и стали орать. Машина остановилась в пятидесяти метрах, проводник и шофёр вышли на переговоры. Пока они шли к дому, помню, Жан-Пьер мне сказал: если что, бежим в лес, там укроемся. Я спросил у женщины, кто эти люди. Она сказала: мандинго. Ребёнок спал, положив голову ей на колени, изо рта текла слюнка. Я сказал Жан-Пьеру, что теоретически это свои. Француз отвечал саркастически, но я заметил, как у него физически расправляется каждая складка, и расслабление разливается по лицу, как что-то жидкое. Вспоминая об этом, я чувствую себя ужасно, но тогда я был спокоен. Проводник и шофёр смеялись с незнакомцами. Из «цеха» подошли еще трое, тоже вооружённые до зубов, они встали и смотрели на нас, пока проводник с шофёром возвращались к машине в сопровождении первых двоих. Раздались далёкие выстрелы, мы с Жан-Пьером пригнули головы. Потом я поднялся и вышел из машины здороваться, один негр мне ответил, другой, поднимавший капот, даже не взглянул, а погрузился в созерцание нашего безнадёжно сдохшего мотора, тогда я подумал, что нас не убьют, взглянул в сторону длинного дома и увидел шестерых-семерых вооружённых людей, среди них двое белых, которые двигались к нам.
Бородатый, две камеры через плечо, явно один из наших, но в этот момент он был ещё далеко, и я, хоть и сразу же вычислил его как коллегу, не оценил по достоинству, кто он такой — имя его, мировую известность в нашей профессии, не раз виденные мной работы, — я не знал его ни в лицо, ни даже по фотографиям. Второй был Артуро Белано.
Хакобо Уренда, представился я с дрожью в голосе, ты меня помнишь?
Он кивнул. Ещё бы не помнить. Впрочем, тогда Артуро казался настолько далёким от мира, что я сомневался, может ли он вообще что-то помнить, включая меня. Это не значит, что он изменился — по сути он не изменился ни капли, всё тот же, что и в Луанде, и в Кигали, изменился из нас двоих я, хотя точно сказать не могу, и единственное, что я знал: что уже ничего не будет как прежде, и в том числе он, как и всё, что он помнит. На момент у меня сдали нервы. Похоже, Белано заметил, похлопал меня по спине, назвал по имени. После этого мы пожали руки. Моя, как я с ужасом заметил, оказалась в крови. Руки Белано — что тоже внушило мне нечто, близкое к ужасу — были безукоризненны.
Я познакомил его с Жан-Пьером, он познакомил меня с фотографом. Это был Эмилио Лопес Лобо, мадридский фотограф агентства «Магнум», живая легенда в наших кругах. Не знаю, слышал ли о нём Жан-Пьер (Жан-Пьер, «Пари-Матч», отчитался Жан-Пьер не моргнув, то есть либо не слышал, либо его мало трогало знакомство со знаменитостью при таких удручающих обстоятельствах). А для меня это имя. Среди нас, фоторепортёров, Лопес Лобо — это как Дон Делилло для писателей, замечательный мастер своего дела, украсивший своими работами не одну заглавную страницу, бесстрашный авантюрист в лучшем смысле слова, лауреат всех возможных европейских премий, запечатлевший все формы глупости и беспредела.
Когда пришла моя очередь пожать ему руку, я сказал: Хакобо Уренда, агентство «Ла Луна», и Лопес Лобо слегка улыбнулся. Выглядел он неважно, совсем исхудавший, на вид сорок с чем-то, и то ли нетрезв, то ли очень устал, то ли теряет рассудок. Похоже, и то, и другое, и третье.
Внутри длинного дома обнаружились и гражданские, и солдаты. Правда, их было нелегко отличить друг от друга. Пахло сладкой кислятиной, сыростью — запах усталости и ожидания. Моя первая реакция была тут же выйти глотнуть свежего воздуха, но Белано предупредил, что на улицу лучше соваться пореже, на холмах засели краны, которые запросто снесут башку. Нам повезло (хотя это узналось попозже): краны не выносили дежурить в засаде весь день, да и стрелки они были не важные.
Длинное, разделённое пополам помещение в качестве мебели содержало лишь три ряда неровных полок, одни из металла, другие из дерева, и все пустые. Пол был земляной. Белано объяснил, что происходит. По словам этих вооружённых людей, краны, окружившие Браунсвилл и расстрелявшие нас на подъездах к Блек Крику, это авангард генерала Кензи, который сейчас группирует войска для наступления на Какату и Харбел, а потом собирается дойти до Монровии, где всё ещё берёт верх Рузвельт Джонсон. Дальнейший план этих солдат заключался в том, чтобы рано с утра выйти в направлении Томас Крика, где, как говорили, находится отряд Тима Эрли, одного из генералов Тейлора. Этот отчаянный план, как не оставалось сомнений ни у меня, ни у Белано, был совершенно безнадёжен. Если Кензи действительно здесь группирует войска, то у этих мандинго нет ни малейшего шанса соединиться со своими. Гражданские лица под предводительством женщины (что довольно необычно для Африки) придумали гораздо более толковый план. Некоторые предполагали отсидеться в Браунсвилле и посмотреть, что будет. Другие (таких большинство) собирались двигаться на северо-восток под руководством женщины-мандинго, пересечь Сент-Пол и добраться до шоссе на Бревервил. План гражданских был не такой уж безумный, хотя ещё в Монровии я слышал, что на отрезке между Бревервилом и Бополу случаются убийства людей. Но настоящая бойня происходила к востоку, гораздо ближе к Бополу, чем к Бревервилу. Послушав это всё, я, Жан-Пьер и Белано решили отправиться с ними. Если удастся попасть в Бревервил, считал Белано, мы спасены. Надо было пройти километров двадцать через бывшие каучуковые плантации и тропический лес, потом перебраться на другой берег реки, но там уж зато мы окажемся всего в десяти километрах от Бревервила, а там и до Монровии всего двадцать пять километров по шоссе, и шоссе наверняка находится в руках солдат Тейлора. Отправляться надо завтра утром, сразу же после того, как солдаты-мандинго выйдут в противоположном направлении на верную смерть.
В ту ночь я не спал.
Сначала мы говорили с Белано, потом какое-то время болтали с нашим проводником, потом снова с Артуро и Лопесом Лобо. Было часов десять-одиннадцать, передвигаться по дому уже стало трудно, он погрузился во мрак, нарушаемый разве что тлеющими огоньками курящих, пытавшихся этим прогнать страх и бессоницу. В открытой двери виднелись тени солдат, которые несли вахту на корточках и при моём приближении не повернулись. Также видны были звёзды и силуэты холмов, и мне снова вспомнилось детство. Наверное оттого, что в воспоминаниях я связываю детство с деревней. Потом я пошёл назад в дом, перебирая по полкам руками, но старого места уже не нашел. Было, наверно, двенадцать, я зажёг сигарету, собираясь её докурить и лечь спать. Должен сказать, я был очень доволен (или считал себя очень довольным), потому что на следующий день мы предпримем бросок до Монровии. Я был доволен, что мне выпало приключение, и я чувствую себя живым. Постепенно я переключился на мысли о жене, о доме, а ещё потом о Белано: хорошо, что я его встретил, что у него всё нормально, выглядит он лучше, чем в Анголе, когда он хотел умереть, и лучше, чем в Кигали, когда он уже не хотел умереть, но не мог выбраться с этого богом проклятого континента. Докурив, я зажёг следующую (эта уж точно последняя). Чтобы взбодриться, я начал слегка напевать (может быть, даже не вслух) песню Атауальпы Юпанки — господи! Атауальпы Юпанки! — и только тогда осознал, как сильно боюсь, и что не засну, если с кем-нибудь не поговорю. Я поднялся и сделал пару шагов в темноте. Сначала мне показалось, что вокруг стоит смертная тишина. На какую-то долю секунды я вообразил, что вокруг лежат мёртвые, что наши планы, надежды — галлюцинация, и я едва подавил в себе импульс броситься из зачумлённого дома и бежать без оглядки. Но тут же услышал, что всюду храпят, еле слышно шепчутся те, кто не спит, на языке гио, мано, мандинго и кран, на английском, испанском.
Все языки в тот момент были мне ненавистны.
Знаю сам, заявлять так сейчас — полный вздор. Все языки, все перешёптывания, в трудные времена это только способ запомнить, кто ты есть. Признаюсь, я даже не смог бы сказать, почему именно ненавистны — может быть, потому что во тьме этих двух цеховых помещений я потерял своё место? Я потерялся на местности, потерялся в стране, на континенте, который совсем не знаю, на планете, тоже похожей на длинный и незнакомый мне цех. Может быть, потому что я должен был выспаться, а уснуть не мог. Я нащупал стену, сел на пол, раскрыл пошире глаза, чтоб рассмотреть хоть что-нибудь, и не смог. Тогда я свернулся на полу, закрыл глаза и принялся молиться (Богу, в которого я не верю), чтобы он не дал мне заболеть, завтра тяжёлый переход, и так я уснул.
Когда я проснулся, должно было быть около четырёх утра.
В нескольких метрах от того места, где я находился, разговаривали Белано и Лопес Лобо. Я увидел огонь сигарет и хотел подняться и подойти к ним, чтоб разделить тревогу о том, что нас ждёт в этот день, ради этого я был готов хоть ползком, на коленях, на брюхе, двигаться в сторону призраков, скрытых за голосами и за огоньками их сигарет. Но я этого не сделал. Что-то в их тоне мне помешало, в расположении их теней, то густых, коренастых, враждебных, а то распадающихся и неверных, будто сами тела, которые их отбрасывают, давно перестали существовать.
Поэтому я сдержал свой порыв, сделал вид, что сплю, а сам стал прислушиваться.
Сначала они называли какие-то имена, ничего было не разобрать, голоса их звучали как у заговорщиков или у двух гладиаторов, говорили они тихо-тихо и были согласны почти во всём, хотя певучий голос Белано чаще всего перекрывал голос его собеседника и доносил свои реплики как-то уж очень вызывающе, в лоб. Эти реплики доходили до меня только урывками, будто в огромном доме звук рассеивался или упирался в невидимый экран, так что я половины не слышал: непростительно зваться Лопесом Лобо, как и непростительно зваться Белано, — пойди разберись, вплоть до того, что, может быть, я вообще не расслышал, и говорили о чём-то диаметрально противоположном. Потом они начали что-то ещё, посыпались названия городов, имена женщин, названия книг. Белано сказал: все мы боимся краха. Потом он замолчал, и только тут я заметил, что Лопес Лобо почти ничего не сказал, а Белано несло. Я решил, что они будут спать, приготовился тоже заснуть, тело ломило, я был измочален событиями предыдущего дня. Ровно в этот момент я услышал их голоса.
Первых слов было не слышно, то ли от того, что я лёг по-другому, то ли они ещё больше понизили голос. Я перевернулся. Один из них курил. Я снова разобрал голос Белано. Он говорил, что когда только приехал в Африку, он тоже хотел, чтоб его убили. Рассказал несколько историй про Анголу, которые я уже знал, эти истории более-менее знают все там побывавшие. Потом его перебил голос Лопеса Лобо. Он спросил (его я слышал с абсолютной ясностью), почему тот хотел умереть. Ответ Белано я скорей угадал, чем расслышал, что было нетрудно, так как в каком-то смысле я его знал. Он потерял что-то важное и хотел умереть, вот и всё. Потом я услышал смех Белано и предположил, что он смеётся над тем, что потерял, над своей великой потерей и над собой, а также над тысячей других вещей, которых я не знаю и не хочу знать. Лопес Лобо не засмеялся. По-моему, он сказал что-то вроде «о боже, ну хватит уже», без иных комментариев. Потом оба они замолчали.
Не знаю, сколько прошло времени, но потом я опять услышал голос Лопеса Лобо, который что-то говорил, возможно спрашивал, который час. Который час? Кто-то пошевелился рядом со мной. Кто-то ворочался, не находя успокоения во сне, а тем временем Лопес Лобо произнёс ещё несколько слов, словно опять узнавая, который час, но на этот раз, я уверен, он спрашивал о другом.
Белано сказал четыре утра. В этот момент я окончательно понял, что не засну. И вот тогда Лопес Лобо заговорил, и его речь, лишь изредка прерываясь неразборчивыми вопросами Белано, продолжалась уже до рассвета.
У него было двое детей и жена, как у Белано, как и у всех, дом и книга. Что-то про счастье — конкретно что, я не понял. Какие-то улицы, станции метро, номера телефонов. Как будто он кого-то разыскивал. Молчание. Кашель. Ещё раз: жена и двое детей. Вполне удовлетворительное существование. И всё в этом роде. В юности ярый антифранкист, семидесятые годы, не обделён ни любовью, ни дружбой. Фотографом стал почти случайно. К популярности не стремился, славе значения не придавал. Женился по любви. Как принято выражаться, был счастлив.
Однажды, по чистой случайности, у старшего сына обнаружилось серьёзное заболевание. Живой такой, бойкий парнишка, — сказал Лопес Лобо. Болезнь была редкая, тропического происхождения, и, естественно, Лопес Лобо подумал, что привёз откуда-то вирус и заразил ребёнка. Но когда сделали все анализы, у него самого ничего обнаружено не было. Он проследил, кто ещё из непосредственного окружения ребёнка мог его заразить, всё безрезультатно. Тогда Лопес Лобо попросту спятил.
Они с женой продали дом в Мадриде и переехали жить в США, взяв обоих детей. Ребёнка положили в больницу, всё это оказалось безумно дорого и, как было понятно, надолго, и Лопес Лобо впахивал как сумасшедший, пока жена занималась детьми. Он был в бесконечных разъездах, однако как штык возвращался в Нью-Йорк. Ему то казалось, что ребёнок поправляется и вот-вот одолеет болезнь, то он видел, что всё по-прежнему, если не хуже. Иногда он сидел на стуле и думал о сыновьях — двое, больной и здоровый, играли голова к голове, улыбались, смеялись, а он, Лопес Лобо, смотрел и думал о том, что один из них подлежит истреблению. Жена нашла квартиру на 81-й улице, на Восточной стороне Манхэттена, младший ребёнок пошёл в школу. Однажды, когда Лопес Лобо сидел в Париже в ожидании визы и какую-то арабскую страну, ему позвонили и сказали, что, ребенок плох. Он бросил всё и первым же рейсом улетел в Нью-Йорк. Больница его поразила чудовищно будничным видом. Он понял, что это конец. Ребёнок умер три дня спустя. Он вынужден был заниматься кремацией, так как жена была просто раздавлена горем. До этого места рассказ Лопеса Лобо был более-менее внятен. Дальше отрывочно сыпались образы, фразы, которые я попытаюсь организовать.
То ли в день смерти ребёнка, то ли на следующий день в Нью-Йорк приехали родители жены Лопеса Лобо. В какой-то день все перессорились. Они сидели внизу гостиницы на Бродвее рядом с 81-й улицей — тёща, тесть, младший сын, он с женой, — и Лопес Лобо заплакал. Рыдая, твердил, что он любит своих сыновей, что он сам виноват в смерти сына. То есть, может быть, это случилось на людях — рыдал и твердил, а, может быть, лишь у него в голове. Потом он напился, забыл урну с прахом в вагоне метро и уехал в Париж, никому ничего не сказав. Через месяц узнал, что жена возвратилась в Мадрид и хочет развода. Лопес Лобо ей всё подписал и решил считать этот период дурным сном.
Намного позже я услышал голос Белано, который спросил, когда «стряслось несчастье». Мне показалось, я слышу интонации чилийского крестьянина. Два месяца назад, ответил Лопес Лобо. Белано спросил, что с другим сыном, здоровым. Живёт с матерью, ответил Лопес Лобо.
В этот час я уже мог различить их сидящие силуэты у деревянной стены. Оба курили, оба казались усталыми, но, может быть, потому, что сам я устал. Лопес Лобо уже замолчал, говорил только Белано, как в самом начале, и, удивительная вещь, он рассказывал свою историю без начала без конца, повторяя её снова и снова, разве что раз от разу всё в более сжатом виде, так что к концу от неё оставались только слова: я хотел умереть, но понял, что зря. Только тогда я сообразил, что утром Лопес Лобо собрался уходить не с гражданскими, а с солдатами, и что Белано не даст ему умереть одному.
По-моему, потом я заснул.
Я, наверно, проспал несколько минут. Когда проснулся, свет дня начинал проникать внутрь дома. Вокруг храпели, вздыхали, кто-то разговаривал во сне. Затем я увидел солдат, которые готовились к выходу. Белано и Лопес Лобо были с ними. Я встал и сказал Белано, чтобы он не уходил. Белано пожал плечами. Лицо Лопеса Лобо не показывало никакого выражения. Мне подумалось: он совершенно спокоен, потому что знает, что идёт на смерть. В отличие от него, лицо Белано выражало смятение. Нечеловеческий ужас и свирепый восторг сменяли друг друга на этом лице. Я схватил его за руку и, не думая, вытащил во двор.
Стояло чудесное утро, синева воздуха пробирала насквозь. Лопес Лобо с солдатами видели, что мы вышли, и ничего не сказали. Белано улыбался. Я помню, мы шли в направлении нашего сдохшего автомобиля, и я повторил несколько раз, что задуманное — дикость, варварство. Я признался, что слышал ночной разговор, и единственный вывод — что друг твой поехал рассудком. Белано не перебивал. Он смотрел на леса и холмы вокруг Браунсвилла, кивал. Когда мы подошли к автомобилю, я вспомнил стрелков, и меня охватила нежданная паника. Что за абсурд! Я открыл дверцу, и мы забрались в машину. Белано уставился на кровь Луиджи, засохшую в коврике, но ничего не сказал. Я не стал объяснять, было явно не время. Мы оба молчали. Я сидел, закрыв лицо руками. Белано спросил, обратил ли я внимание, что все солдаты — совсем молодые мальчишки. Мальчишки сопливые, и убивают, как будто играют в игрушки! — ответил я. И всё-таки в этом что-то есть, сказал Белано, не отрывая взгляда от полосы леса, пойманной между туманом и светом. Я спросил, зачем ему идти с Лопесом Лобо. Чтоб не оставить его одного, сказал он. Это я уже знал и ждал другого ответа, чего-нибудь более определённого, но не дождался. Мне стало тоскливо. Я хотел ещё что-то сказать и не находил слов. Мы вышли из автомобиля и пошли к длинному дому. Белано собрал вещи и вышел с солдатами и испанским фотографом. Я проводил их до двери. Жан-Пьер трусил рядом и ничего не понимал. Первые в колонне уже отдалялись, и мы поняли, что пора расстаться. Жан-Пьер пожал ему руку, я его обнял. Лопес Лобо был уже далеко, и мы с Жан-Пьером поняли, что он не хочет прощаться. Белано принялся бежать словно в страхе, что уйдут без него, догнал Лопеса Лобо и… мне показалось, они стали болтать и дурачиться, как на экскурсии в школе, так они перешли поляну и скрылись в кустах.
Что касается нас, возвращение в Монровию обошлось почти без происшествий. Тягостно, долго, но мы не столкнулись ни с одной военизированной группировкой. К ночи дошли до Бревервилла. Там распрощались с большинством своих спутников и были благополучно перевезены в Монровию гуманитарным фургоном какой-то организации. Жан-Пьер отбыл из Либерии, не задержавшись ни на день. Я остался ещё на две недели. Повар с женой и ребёнком (мы очень сдружились) поселился в Центре представителей прессы. Жена устроилась горничной — застилать постели, убирать комнаты, — а ребёнка я не раз видел из окна своего номера, он играл во дворе с другими детьми или с солдатами, охранявшими отель. Шофёра я больше не видел, хотя знаю, что до Монровии он добрался живым, а это уже немало. Естественно, все эти дни я пытался установить, где Белано, что происходит в треугольнике Браунсвилл — Блек Крик — Томас Крик, но получить хоть сколько-нибудь ясную картину мне не удалось. Одни говорили, что территория по-прежнему находится в руках вооружённых группировок Кензи, другие — что там взяла верх колонна генерала Лебона, по-моему, так его звали, девятнадцатилетний генерал в армии Тейлора, освобождавший всю территорию от Какаты до Монровии, куда входил Браунсвилл и Блек Крик. Я так никогда и не узнал, правда это или нет. В один из дней я сходил на конференцию рядом с американским посольством. Конференцию проводил некто генерал Уэллман, который пытался объяснить всем положение в стране. В конце можно было ему задавать любые вопросы. Когда участники разошлись, а оставшиеся устали задавать вопросы, ведь все понимали, что это бессмысленно, я спросил про генерала Кензи, про генерала Лебона, про обстановку в селениях Браунсвилл и Блек Крик, и какая судьба постигла испанского гражданина, фотографа Эмилио Лопеса Лобо, и журналиста Артуро Белано, гражданина республики Чили. Прежде чем ответить, генерал Уэллман пристально на меня посмотрел (как, впрочем, на всех задававших вопросы — он, может, был близорук, а где было надыбать очки в этом хаосе), и взвешенно сказал, что по его сведениям генерал Кинзи неделя как мёртв. Убит войсками Лебона. Генерал Лебон, в свою очередь, тоже убит бандитами в одном из восточных кварталов Монровии. А про Блек Крик он сказал: «В Блек Крике всё спокойно.» Буквально. А о селении Браунсвилл он и не слышал, хотя сделал вид, что знаком с названием.
Через два дня я уехал и больше в Либерию не возвращался.