Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

Я же сама пожалела, как только закрыла рот. Разумеется, он соглашался, конечно-конечно, чего спорить с дурой. Но разговорились. И так с каждым разом всё больше. За завтраком поутру, вечером в «Сирене», куда он отправлялся, закончив рабочий день. А то, кто его знает, в разгар — ведь писатели пишут беспрерывно, я и во сне слышала стук машинки, где-нибудь так в четыре утра. Так вот, мы болтали обо всём на свете. Однажды, глядя, как я работаю со штангой, он спросил почему я увлеклась культуризмом. Что значит почему, спросила я, просто нравится. И давно? — спросил он. С пятнадцати лет, ответила я. А что, ты находишь в этом занятии что-то странное? Неженственное? Ну, всё-таки девушки-культуристки — явление редкое, ответил он. Задевал иногда за живое. Можно было, конечно, ответить, какая я тебе девушка — мягко говоря, взрослая женщина, — но всё, что я сказала, это что популярность культуризма среди женщин с годами растёт. А потом, и опять неизвестно с чего, рассказала, что два года назад — не прошлым летом, а позапрошлым — Пепе раздобыл нам халтуру на дискотеке в Граманете, выступать в шоу. Каждому дали сценическое имя, мне досталась Самсона, и нам полагалось вставать во всякие позы на той же эстраде, где показывали стриптиз, и ещё поднимать штангу, вот, собственно, и всё, но сценический мой псевдоним раздражал меня страшно. Какая я им Самсона! У меня имя есть! Я Тереза Солсона Рильбо. Но что делать, не упускать же такую возможность, платили нам очень неплохо, причём Пепе всё твердил, что такие места посещают рекрутеры — люди, которые ищут моделей для всяких специальных журналов. В нашу бытность на этой работе никто вроде не приходил (нас, во всяком случае, никуда не позвали), но мы со своей стороны делали всё, что положено. Что же тебе не понравилось в этой работе? — полюбопытствовал мой постоялец. Я же тебе объясняю, ответила я после некоторого раздумья, псевдоним был дурацкий. Я не против псевдонимов в принципе, я только считаю, что каждый себе должен сам выбирать. С какой стати Самсона? Я за всю жизнь не додумалась бы так назваться. Силачка-Самсонша! Это же полный отстой! А ты бы как назвалась? — спросил он. Я бы назвалась Ким. В смысле Ким Бейсингер? Я так и знала, что он это спросит. Нет, ответила я, Ким Чижевски. А кто такая Ким Чижевски? Чемпионка нашего вида спорта, ответила я.

В тот же день, только позже, я показала альбом с фотографиями, чтобы ввести его в курс, кто такая Ким Чижевски и бесподобная Ленда Мюррей, а также Сью Прайс, Лаура Креаваль, Дебби Муггли, Мишель Ралабат, Наталья Мурниковейне. А после альбома мы отправились прогуляться по Мальграту — жаль, не было машины, а то могли бы съездить на какую-нибудь дискотеку в Льорет, например, я там знаю кучу народу. Хотя я везде знаю кучу народу. Я же общительная, я сказала, я верю в счастье, а счастье может быть только с людьми. Короче, так мы и сошлись. Как говорится. Каждый из нас уважал чужое пространство и жил своей жизнью, но мы с каждым днём больше и больше общались, установился обычай вести разговоры, и начинала, как правило, я — не знаю, чего так тянуло, и, может, меня соблазняла та мысль, что он писатель. Дальше, демократично, и он что-то рассказывал, так что я сориентировалась в деталях его жизни тоже: узнала, что его оставила жена, что он до безумия любит сына, что когда-то его окружали друзья, а теперь никого не осталось. Он рассказал, что была у него большая любовь в Андалузии, и я всё выслушала терпеливо, а потом сказала, что жизнь — это долгая штука, в ней много любовей. Тут мы первый раз сильно поспорили. Он утверждал, что немного, и процитировал стихотворение, я попросила его записать мне в блокнот, где я помечаю заказы, чтоб выучить наизусть. Стихотворение какого-то француза. В общих словах, там говорилось о грустности плоти, и что им, автором стихотворения, уже прочитаны книги. Все, что бывают. Вот это мне непонятно, заметила я.

Я, к примеру, не так уж и много читаю, но, думаю, даже для тех, кто читает запоем, невозможно прочесть всё на свете. Книжек так много, и даже не вообще книжек, а настоящих, хороших. Их столько написано, целые полки! Можно читать круглосуточно, и всё равно ты их не прочитаешь. Да и среди остальных, не лучших книжек, должно же быть что-то стоящее, не все же они однозначно плохие. Потом заговорили о «грустности плоти», что он хотел этим сказать? Что он перетрахал всех женщин в мире? Что так же, как прочитал книги, все до единой, он переспал с каждой женщиной в мире? Прости, Артуро, сказала я, но всё это такая чушь. Так не бывает. Он начал смеяться, забавно, наверно, ему показалось обсуждать такие вещи со мной: почему не бывает. Бывает. Нет, не бывает, сказала я, разве только в мечтах, а на самом деле мне что-то подсказывает, что небось вообще никаких у него не было женщин. Так мне кажется. И про книги он заливает, вовсе не так много он прочитал, как пытается теперь представить. Я бы и больше сказала, но поддерживать разговор было трудно, мне приходилось выскакивать из-за стойки обслуживать клиентов. Артуро сидел на табурете, и, выбегая, я успевала взглянуть на его склонённую шею, и мне становилось так жалко его, либо искала лицо в зеркале над стойкой бара, за рядами бутылок. Потом смена моя кончалась. И вот один раз, после смены, было часа три утра, мы шли домой, и я предложила завалиться в ночной клуб на побережье, но он сказал, что устал и что хочет домой, и по пути я спросила, ну ладно, допустим я в это поверю, и что же тогда остаётся делать человеку, прочитавшему все книги в мире и перелюбившему всех женщин в мире, то есть, какой выход рекомендует французский поэт. Странствовать, сказал он, не сидеть на месте, на что я вынуждена была заметить, что, если уж мы заговорили о странствиях, посмотри на себя, ты же даже в Пинеду ни разу не выбрался, и он промолчал.

Удивительно, но после той ночи я не могла забыть это стихотворение. Не скажу, чтобы я думала о нём постоянно, но часто. То, что там сказано, не перестало быть чушью, но как её выкинуть из головы? Один раз, не дождавшись Артуро в «Сирене», я уехала в Барселону. Я не контролирую этих вещей: так найдёт иногда желание завалиться куда-нибудь, и делай что хочешь. Вернулась на следующий день, часов в десять утра, в жутком виде. Он сидел у себя, за запертой дверью. Я забралась в постель и заснула под стук его пишущей машинки. В полдень он постучался и, когда я не ответила, просто вошёл и спросил, как я себя чувствую. Ты что, сегодня не работаешь? — удивился он. Да пошли они на хуй. Ладно, я сделаю чай, сказал он. Но ещё до того, как он принёс чай, я вылезла из кровати, оделась, водрузила на нос тёмные очки и вышла в общую комнату. Думала, будет рвать, но не вырвало. На щеке красовался синяк, не удалось ничем скрыть, я ждала, что он спросит, в чём дело, но он не спросил. Из «Сирены» меня не уволили разве что чудом. Вечером захотелось сходить куда-нибудь выпить с друзьями, Артуро отправился вместе со мной. Мы завалились в бар на Пасео Маритимо, подошли мои друзья, потом перебрались в Бланес, потом в Льорет. Помню, в какой-то момент я сказала Артуро, пора перестать заниматься фигнёй, делай то, что ты любишь, а ты же на самом деле любишь только две вещи — сына и свои романы. Ну так вот этим и занимайся. Обсуждать сына он одновременно любил и не любил. Показывал мне фотографию мальчика лет пяти, очень похожего на отца. Везучая ты сволочь, сказала я. Да, везучая, отреагировал он. Зачем ты, дубина, ушёл, дальше губить здоровье, считаешь, ещё не допрыгался?

И отчего не наладить нормальную жизнь, ребёнка забрать, завести себе женщину, чтобы любила по-настоящему? Что любопытно, я знаю, он был не пьян, но вёл себя будто пьяный. Он утверждал, что пьянеет синхронно со всеми, когда вокруг пьют. Или я сама так набралась, что уже не могла отличить, кто действительно пьяный, кто нет.

А ты вообще напивался когда-нибудь? — спросила я его как-то утром. Конечно, ответил он, как любой человек. Хотя в целом я предпочитаю быть трезвым. Заметно, сказала я.

Однажды я подралась с чуваком, он первый ко мне привязался. В «Сирене». Сначала долго хамил, я не выдержала, пойдём выйдем, и ты повторишь что сказал. Я сгоряча не заметила, что он с компанией. Такие промашки меня и погубят. Он вышел за мной, и я тут же взяла его руки в замок и опрокинула его на землю. Дружки попытались вмешаться, но менеджер «Сирены» вместе с подоспевшим Артуро их отговорили. Я ничего вокруг не замечала, пока не появились Артуро и менеджер, но когда их увидела, мне сразу стало, не знаю как выразить, вдруг ощутила свободу — меня любят, меня защищают и прикрывают тылы, значит есть за что, значит нужна, это было прекрасное чувство. А потом и Пепе заявился, случайно совпало, и к пяти утра мы лежали в постели и занимались любовью, и так хорошо на душе. Полное счастье. Потом я закрыла глаза и в уме стала перебирать, сцену за сценой, прошедшую ночь, от всякой гадости и мордобоя до этих прекрасных моментов, и как они перетекали друг в друга, и не было бы одних, не было бы и других, и я думала так и шептала в ухо Пепе разные вещи, и вдруг — бээмц! — вспомнила об Артуро, услышала стук его машинки, и вместо того, чтобы мимолётно подумать «вот хороший парень» или «все мы молодцы, и Артуро, и все остальные», я стала всерьёз размышлять о своём постояльце, о его жизненной ситуации и дала себе твёрдое обещание ему помочь. Утром мы разминались с Пепе, а Артуро смотрел, сидя там, где обычно сидел, и я стала с ним пикироваться. Что я говорила, точно не помню, но смысл, что устрой наконец выходной, что ты пашешь как нанятый, лучше езжай встреться с сыном. Причём я, наверное, так напирала, что он неожиданно взял и поддался, и тут же Пепе предложил подбросить его до Арениса.

В «Сирену» вечером он не пришёл.

И вот, в три утра, возвращаюсь домой и вижу Артуро в телефонной будке на Пасео Маритимо. Я приметила его издалека. У будки столпилась горсточка пьяных туристов, по-видимому телефон не работал. У тротуара стояла машина, дверца распахнута, музыка гремит на полную мощь. Подойдя ближе (я была с Кристиной), я рассмотрела Артуро получше. Задолго до того, как мне стало видно лицо (он стоял спиной, вдвинувшись в будку), я поняла, что если он и не плачет, то вот-вот расплачется. Может, напился наконец? Обкурился? Так и нахлынули эти вопросы, когда я рванула к нему, обгоняя Кристину. На секунду, ловя на себе недоуменные взгляды туристов, я решила, что обозналась. На нём была гавайская рубашка, которую я никогда не видела раньше. Я тронула его за плечо и сказала, Артуро, а я думала, ты сегодня останешься на ночь в Аренисе. Он повернулся и сказал: ох, привет. Потом повесил телефонную трубку и обратился к нам, ко мне и Кристине, которая тоже подоспела к этому моменту. Я заметила, что он не вынул сдачу из автомата. На вид полторы тыщи песет, уж точно не меньше. Дальше, дома, когда мы остались одни, я спросила, что происходит в Аренисе. Всё хорошо, сказал он, жена нашла себе баска, довольна, сын тоже нормально. Ну и? — допытывалась я. Ну и всё. Так кому ты звонил? В ответ он промолчал и слегка улыбнулся. Андалузке проклятой? — не выдержала я, — Этой бабе, которая выносит мозг? Да, сказал он. Ну и что, наговорился? Чуть-чуть поговорили, сказал он, англичане вокруг так галдели, что ничего не понятно. Так что ж ты торчал в этой будке? — удивилась я. — С трубкой в руках.

Он пожал плечами, подумал и заявил, что опять собирался набрать. Звони отсюда, сказала я. Нет, не стоит, а то я подолгу разговариваю, тебе потом счета придут. Ну так и что, ты заплатишь своё, я своё, — предложила я. Так не получится, сказал он, когда придет счет, я надеюсь быть в Африке. Господи, какой же ты идиот, сказала я, всё, не морочь голову, иди звони, я пошла в ванную, стукни мне, когда закончишь.

Приняла душ, намазалась кремом и даже поупражнялась перед запотевшим зеркалом в ванной. Когда вышла, Артуро сидел за столом, перед ним чашка с ромашковым чаем, а для меня — с молоком, настоящий и накрытый блюдцем, чтобы не остыл. Ну, позвонил? Позвонил. И что? Она бросила трубку. Ну и дура, сказала я. Он в ответ фыркнул. Пора сменить тему, подумала я и спросила, как движется книжка. Отлично, сказал он. А можно мне посмотреть? Можно войти в твою комнату и посмотреть? Он удивился, но сказал да. В комнате было не то что бы грязно, но и не то что бы убрано. Постель не застлана, одежда разбросана по полу, книжки валяются. Ну и что, у меня тоже так. Машинку он установил рядом с окном, на маленьком столике. Я стала просматривать испечатанные им страницы. Я не понимала ни слова из того, что он написал, но мне надо было другое. Секрет жизни не в книжках, и я это знаю. И всё же читать хорошо, в этом я с ним согласна, полезная информация и утешение. Вкусы разные, каждый читает своё, он вот книжки, а я журналы: «Muscle Mag», «Muscle & Fitness» или «Bodyfitness». Потом мы разговорились о его великой любви. Я так выразилась, чтобы его подразнить, «твоя великая любовь», он когда-то ее знал девчонкой восемнадцати лет, и вот теперь снова встретил. Поездки к ней в Каталонию дурно кончались. В первый раз, он сказал, поезд чуть не сошел с рельсов. Второй раз он вернулся с температурой под сорок, трясся всю дорогу на полке под одеялом и собственной курткой. И она тебя больного отправила? — спросила я, рассматривая его вещи, их было очень немного. А сама всё думала: не любит она тебя, Артуро. Вслух же сказала, забудь ты ее. Мне самому надо было уезжать, сказал он, к сыну, в Аренис. Мне бы хотелось познакомиться с твоим сыном, сказала я. Он сказал, я же тебе показывал фотографию. Я сказала, что просто не понимаю. Чего ты не понимаешь? — спросил он. Не понимаю, как можно посадить близкого человека на поезд с температурой сорок, даже если я его не люблю, в смысле мы не любовники. В первую очередь я бы позаботилась о том, чтобы он поправился, хоть чуть-чуть, а там пусть едет. А про себя я думала, что иногда чувствую себя виноватой, хотя почему — непонятно, я вроде никому ничего плохого не сделала. Ты хороший человек, сказал он. Я сказала: а ты плохих только любишь? В первый раз она испугалась приехать ко мне и жить вместе, все-таки ей было только восемнадцать лет. Перестань, — оборвала я, — я сейчас действительно разозлюсь. А про себя подумала: она малахольная, а ты идиот. Он сказал: здесь для меня ничего не осталось. Зачем ты устраиваешь мелодраму? — упрекнула я. Я любил ее, сказал он. Прекрати! — сказала я, — Надоело слушать всю эту чушь! Но мы ещё долго говорили про грёбаную андалузку и про сына Артуро. Тебе нужны деньги? — спросила я. Ты уезжаешь оттого, что нет денег? Оттого, что не можешь здесь заработать? Я одолжу. Хочешь, не плати за этот месяц. Или за следующий. Можешь жить так, пока не появятся деньги. У тебя на лекарства-то есть? Ты хоть ходишь к врачу? Или давай тебе дам на расходы, хоть игрушку какую ребенку купи. Только взаймы, когда сможешь — вернешь.

И потом у меня друзья. В игрушечном магазине знакомый.

В поликлинике тоже знакомый. На всё есть решение.

Наутро он снова рассказывал мне историю андалузки, и было похоже, что не спал ночь. Последняя любовь, твердил он. Это с какого же перепугу последняя? — парировала я. — Ты что — покойник? Подобные разговоры доводят меня до помешательства, хочется лезть на голые стены.

Сама же история с андалузкой оказалась чрезвычайно простой. Они познакомились, когда ей было восемнадцать. Впрочем, это-то я уже знала. Она порвала с ним в письме, навсегда оставив у него некое чувство незавершенности, будто никто так и не поставил точку в этих отношениях. Периодически она продолжала ему звонить. Так прошли годы. У каждого своя жизнь, каждый пытался наладить её, как мог. Артуро познакомился с другой женщиной, они полюбили друг друга, поженились, завели ребенка, потом разошлись. И тут он заболел. Он чуть не умер: и с поджелудочной что-то не так, и с печенью что-то не так, плюс язва кишечника. Однажды он позвонил той своей бывшей пассии. С их последнего разговора прошло немало времени, но, видимо, именно потому, что жизнь его так прижала, мочи нет, так захотелось ей позвонить. По имевшемуся у него телефону она давно не жила, он упёрся и разыскал. Эта девка справилась с жизнью не лучше, чем он. Может, хуже. Они снова стали общаться, и ощущение было такое, словно бы и не прошло этих лет. Артуро отправился в гости. Еле стоял на ногах, но решил повидать её. Оказалась она практически в том же состоянии, что и он. Нет, с телесным здоровьем всё было в порядке, но это ей не помешало вести жизнь прикованной к постели ввиду полного неблагополучия с головой. Она привела его в ужас. Типа сходит с ума., по углам ей мерещатся крысы, они бесконечно скребутся, так что ей снятся кошмары, уснуть невозможно, а днём невозможно заставить себя выйти из комнаты. С мужем она разошлась. Её брак оказался такой же трагедией, как и другие любови. В общем, с Артуро они выдержали друг друга неделю. Как раз тогда он возвращался, и поезд едва-едва не сошёл с рельсов. По словам Артуро, машинист остановился посреди поля, и проводники отправились осматривать рельсы, пока не нашли отстающую деталь — какую-то фигулину снизу поезда, которая наполовину отвалилась. Уму непостижимо, как никто не заметил раньше. То ли всё это бредни Артуро, то ли там все были пьяные. Если верить ему, то единственным пассажиром, кто слез вместе с проводниками искать неполадку, был сам Артуро. Наверное, именно в этот момент ожесточенного поиска, что там именно отвалилось под поездом, у него зародилась безумная мысль о побеге. И дальше уже могло быть только хуже: пробыв от силы пять дней в Каталонии, он принялся опять грезить, что надо ехать к любимой, а что еще делать. Названивал ей ежедневно, до семи раз в день, и обычно они либо страшно ругались, либо клялись, что друг без друга не могут. На эти звонки он выбросил кучу денег, и вот, не прошло и недели, опять сидел в поезде на пути к ней. Как бы он ни подслащивал при пересказе, вторая поездка вышла ничуть не лучше первой, а то и ещё более удручающей. Только он почему-то вбил себе в голову, что очень любит грёбаную андалузку. Потом заболел и подался назад в Каталонию, я так и не поняла, она его выпроводила, или он сам не выдержал и решил ехать обратно, но факт остаётся фактом, она дала ему сесть на поезд с температурой сорок градусов, я бы врага своего в таком виде не посадила на поезд, заметила я (хоть у меня их и нету). А он в ответ забормотал: ну, понимаешь, нам надо было расстаться, мы поедом ели друг друга. Заткнись, оборвала я. Она просто не любит тебя. И никогда не любила. Она сумасшедшая девка, и это тебя почему-то цепляет, однако она и не думала тебя любить. В мыслях не было! И в какой-то другой день, когда я снова увидела его в «Сирене», я возобновила этот разговор, добавив: думай о главном. Сын и здоровье. Здоровье и сын. Беспокойся об этом и позабудь посторонние глупости. Странно, что умный мужик может быть таким дураком.

Потом у нас были соревнования по бодибилдингу местного значения, в Ла Бисбале, и я заняла второе место и была жутко довольна собой, задержалась там с одним персонажем по имени Хуанма Пачеко, родом он был из Севильи, служил вышибалой в том клубе, где я выступала, когда-то он тоже был культуристом. Когда я опять добралась до Мальграта, Артуро там не было. На двери я нашла записку, что он вернётся через три дня. Откуда, не написал, но я решила, что поехал к сыну. Однако по здравом размышлении невозможно было не заключить, что для того, чтобы повидаться с сыном, трех дней не нужно. Спустя дня четыре он, правда, вернулся, сияющий как никогда. Желания расспрашивать не было, сам он не стал говорить, куда ездил. Но однажды вечером снова явился в «Сирену», и мы принялись общаться как ни в чем не бывало, как будто в последний раз перед этим встречались утром за завтраком. Он сидел до закрытия, потом мы пошли домой, но хотелось еще пообщаться, и я предложила зайти куда-нибудь выпить, например в бар, где хозяином был мой знакомый, но он почему-то рвался домой. Впрочем, шёл медленно, не торопился. В этот час на Пасео Маритимо нет ни души, легко дышится, только бриз с моря да музыка из близлежащих кафе, которые еще открыты. Я была в разговорчивом настроении, долго ему распиналась про Хуанму Пачеко. Закончив, спросила: ну, что ты думаешь по этому поводу? Имя хорошее, ответил он. На самом-то деле его зовут Хуан Мануэль, призналась я. Да я догадался, что он его выдумал, сказал Артуро. По-моему, это серьезно, добавила я. Он закурил и сел на скамейку, они там стоят, на Пасео. Я села рядом и бесконечно несла чепуху, не в силах заткнуться: мне сделались вдруг совершенно понятны и все его глупые речи, и все деяния, совершенно понятны хотя бы на тот момент. Я сама бы не прочь бросить всё и уехать куда-нибудь в Африку, а перед нами лежало море, вдали огоньки, маленькие трейлеры, я была способна на все и особенно на дальние путешествия. Хорошо бы начался шторм, сказала я. Он откликнулся, не накаркай, похоже и так пойдет дождь. Я засмеялась. И тут же спросила: скажи мне, так чем ты все эти дни занимался? Ничем, сказал он, думал, смотрел кино. Что смотрел? «Сияние»[127], сказал он. Чудовищный фильм, заметила я, я смотрела когда-то давно, всю ночь потом не могла заснуть. А по-моему отличный, не согласился Артуро. Потом мы молчали, смотрели на море. Луну было не видно, а огоньки рыбачьих шаланд уже ушли. Ты помнишь роман, который писал Торранс? — внезапно сказал Артуро. Какой еще Торранс? — удивилась я. Негодяй из фильма, Джек Николсон. Ах, ну да, правильно, эта сволочь писала роман, хотя по правде я как-то об этом забыла. В нем было больше пятисот страниц, сказал Артуро и плюнул в сторону берега. Я никогда раньше не видела, чтоб он плевался. Прости, что-то мне нехорошо, подкатило к желудку, сказал он. Ничего страшного, сказала я. Он исписал пятьсот страниц, хотя всё, что писал, было одно-единственное предложение, изображенное разными способами — то большими буквами, то маленькими, то в два столбика, то с подчёркиванием, но всегда одно и то же и ничего больше. А само предложение ты помнишь?

Я покачала головой: нет, конечно, у меня вообще ужасная память, я помню только топор, и что в конце мальчика с матерью все же спасли. All work and no play makes Jack a dull boy,[128] сказал Артуро. Он был умалишённый, сказала я и, отвернувшись от моря, взглянула на Артуро, сидящего рядом со мной, и вид у него был такой, словно ему вот-вот сделается дурно. А ведь мог бы быть неплохой роман, сказал он. Ты меня пугаешь, отозвалась я, каким образом из бесконечного повторения одной фразы может получиться роман? Это насколько же надо ни в грош не ставить читателя! Вообрази, жизнь и без того паскудна, а тут идешь в магазин, платишь деньги, приносишь книжку домой, открываешь, а там «одна работа» — и ничего больше. Это как если я вместо виски начну разливать по рюмкам холодный чай. Выглядит так же, но мало что надувательство, это людям еще плюнуть в душу, ты не согласен? Меня поражает, Тереза, твой здравый смысл, сказал он, так ты посмотрела, что я пишу? Я вхожу в твою комнату, только когда приглашают, соврала я. Потом он рассказал один сон, хотя, может быть, я ошибаюсь, и сон был рассказан лишь следующим утром, когда я делала зарядку, а он сидел за столом со своим ромашковым чаем и этим выражением лица, будто неделю не спал.

По-моему, сон был отличный, поэтому я и запомнила. Артуро в нем был арабским мальчиком, который, ведя за руку младшего братика, идёт на индонезийский наблюдательный пункт прокладывать коммуникационный кабель по дну океана. Два индонезийских солдата ему помогают. Артуро одет по-арабски. Во сне ему лет двенадцать, а братику шесть или семь. Мать сначала их провожает глазами, но постепенно исчезает, и Артуро с братиком остаются одни, у обоих за поясом эти кривые, короткие арабские кинжалы с широким лезвием. Вместе они тянут какой-то на вид очень кустарный и примитивно скрученный кабель, а кроме того волочат ведерко с густой зеленовато-коричневой жидкостью, которая являет собой некий денежный эквивалент в уплату индонезийцам. Пока они ждут, братишка спрашивает Артуро, какой длины кабель, сколько метров. Метров? — переспрашивает Артуро. — Скажи километров! Деревянный барак — казарма, где они живут, — стоит у моря. Пока они ждут, другой араб, этот постарше, влезает в очередь перед ними, и сначала Артуро, проверив, на месте ли меч, возмущается и собирается наговорить ему гадостей, однако желание быстро проходит, когда старый араб начинает рассказывать всем длинную историю про индонезийских солдат. В ней идет речь о каком-то празднике в Сицилии. И когда Артуро с братишкой услышали этот рассказ, они так обрадовались и воспряли духом, как будто араб читал стихотворение. В Сицилии, там говорилось, есть ледник, сделанный из песка. Собралась разношёрстная публика, и все разглядывают ледник с безопасного расстояния, только двое приблизились: первый влезает на вершину холма, откуда подвешен ледник, а другой дежурит у подножия и ждёт. Потом тот, что сверху, совершает какие-то телодвижения, то ли притопывает, то ли приплясывает, и верхний слой ледника начинает ползти, обрушивая на стоящего снизу целые массы песка. А тот стоит как вкопанный, и на мгновение кажется, что так его и засыпет, но в последний момент он отпрыгивает — очень просто, спасён. Такой сон. Индонезийское небо — зеленое, небо Сицилии — белое. Столь внятный сон приснился Артуро впервые за долгое время. Та Индонезия и та Сицилия, что он видел во сне, вероятно происходили с другой планеты. По-моему, сказала я, этот сон обещает тебе перемену в судьбе. Я уверена, к лучшему. Знаешь, кто был твой братишка из сна? Догадываюсь, сказал он. Твой же собственный сын! Когда я об этом сказала, он улыбнулся. Но прошло несколько дней, он опять заговорил об андалузке.

Я болела и только сказала, чтоб он отъебался. Теперь вот жалею. Даже при том, что оно ничего не меняло, не надо мне было так резко. Кажется, я еще не унялась и прибавила про ответственное отношение к жизни. Дескать, я лично верю в отдельные вещи, за них вот и надо держаться, чтобы и дальше дышать. И, наверное, со стороны показалось, что я очень зла на него. Только это неправда. Он и не рассердился ничуть.

А в ту ночь не пришел ночевать. Почему я запомнила, в тот самый вечер Хуанма Пачеко приехал ко мне. Ему полагался один выходной в две недели, и он приехал в Мальграт, чтоб со мной провести этот день. Мы вошли в мою комнату и попытались заняться любовью. И ничего у меня с этим не выходило. Пробовала много раз, и хоть тресни. Может быть, от того, какой слабый был у Хуанмы мышечный тонус, ведь он давно не занимался. А, может, сама виновата. Я всё отвлекалась и бегала в кухню попить. И однажды, когда выбегала, вдруг заглянула к Артуро. Машинка его на столе, рядом стопка бумаги. Ещё до того, как взяла ее в руки, я вспомнила фильм «Сияние» и содрогнулась. И все же Артуро-то не сумасшедший, и я это знала. Я обошла комнату, приоткрыла окно, села на его койку, услышала в коридоре шаги. Лицо Хуанмы Пачеко возникло в дверном проеме. Он спросил, что происходит. Ничего, всё нормально, сказала я, просто думаю, а потом только увидела собранные чемоданы и поняла, что он уезжает.

Он подарил мне четыре книги, которые я так до сих пор и не прочитала. Через неделю мы распрощались, и я проводила его до станции.

25

Хакобо Уренда, ул. Шерш Миди, Париж, июнь 1996 года. Рассказывать эту историю трудно. Кажется, что легко, но поскреби чуть поглубже и сразу поймёшь, что трудно. Все истории, привезённые оттуда, трудно рассказывать. Я езжу в Африку минимум три раза в год и обычно в горячие точки, и, когда возвращаюсь в Париж, мне кажется, что продолжаю видеть сон, от которого бы хотел пробудиться — и не могу. Хотя теоретически на латиноамериканцев это не должно так сильно действовать, как на остальных.

Там я познакомился с Артуро Белано, на почте в Луанде. Стоял жаркий полдень, единственное, чем можно было заняться, это просаживать деньги на звонки в Париж. У окошка, откуда шлют факсы, шла рукопашная. Артуро Белано сражался с заместителем начальника почтового отделения, доказывая, что его обсчитали, и я вмешался. В таких затруднительных положениях проявляется, кто с кем земляк — он чилиец, я аргентинец, — и остаток дня мы решили провести вместе. Инициатива, наверное, исходила от меня, я человек общительный, мне нравится поговорить и послушать, хотя иногда я притворяюсь, что слушаю, сам думая о своём.

Скоро сделалось ясно, что у нас больше общего, чем показалось сначала. Скажу за себя, мне стало ясно, хотя и ему, я думаю, тоже. Это не значит, что мы бросились друг другу в объятия или хоть как-то откомментировали нечаянное родство душ, но факты есть факты: практически ровесники, оба отвалили каждый из своей республики после соответствующих событий в каждой из этих республик, нам обоим нравился Кортасар, нам нравился Борхес, ни у одного не было денег, оба мы изъяснялись на тамошнем португальском так, что мама дорогая. В общем, типичные латиносы сорока с хвостиком, случайно столкнувшиеся в африканской стране на краю гибели или развала, что в данном случае одно и то же. Единственное различие заключалось в том, что, когда закончу задание (я фотограф в агентстве «Ла Луна»), я вернусь в Париж, а он, когда закончит — останется в Африке, бедолага.

Но какой в этом смысл, дружище, зачем? — вскричал я ближе к вечеру. — Поехали со мной назад в Европу! Я так раздухарился, что предложил одолжить на билет, если нет, типичный пьяный трёп в неуютной и необъятной ночи — главное, необъятной, того и гляди засосёт и тебя, и всех, кто рядом, но это вы вряд ли поймёте, для этого надо хоть раз съездить в Африку. Вроде меня или вроде Белано. Мы оба были фрилансеры. Я, как сказал, в агентстве «Ла Луна», Белано в мадридской газете, где за статью платили гроши. В тот момент он не стал объяснять, почему остаётся, и мы продолжали мирно сидеть рядышком ещё с полночи, наверное по инерции, хотя это я только так выражаюсь — по инерции в Луанде прячутся под матрасом, а не сидят в притоне, которым заправляет стопятидесятикилограммовый негр Жуан Алвес. Мы сидели в толпе журналюг, представителей власти, шмарушников, и, как ни в чём не бывало, всё продолжали общаться. А, может, мне задним числом только кажется. Может, мы наговорились и разошлись по разные стороны сигаретного дыма, его заслонило, как многих других на выездных заданиях — пообщался, узнал человека и навсегда потерял из виду. В Париже обычно бывает иначе: сразу не обрубают, расходятся постепенно, на долгие реверансы есть если не желание, то хотя бы время, а в Африке люди и впрямь раскрываются, выкладывают тебе всё, а потом их вот так заслоняют клубы сигаретного дыма, и больше ты их никогда не увидишь, как и у нас должно было выйти с Белано. Даже не думаешь, что с этим хосе гонзалесом ещё непременно столкнёшься в аэропорту. Может, ещё и столкнёшься, что толку загадывать. Так что, когда он исчез, я его выкинул из головы, как и своё обещание денег, пил и отплясывал до тех пор, пока не свалился на стул от усталости и захрапел, а с рассветом проснулся — и не от того, что трещала башка, а от страха. Я не хожу в заведения типа жуан-алвесовского, там и обчистят как нечего делать. Разминая затёкшее тело, вышел на улицу — глядь, Белано стоит во дворе с сигареткой и ждёт.

Деталь интересная.

Потом уж мы виделись каждый день — в кабаках платили то он, то я, и я ничего не проигрывал, он мало ел, по утрам вообще пил ромашковый чай, если нет — то какой-нибудь липовый, мятный отвар, из любых трав, какие дадут, кофе или нормальный чай он не пил и не ел жареного, как какой-нибудь мусульманин, — ни алкоголя, ни свинины, — и всё время носил при себе упаковки таблеток. Ты, Белано, даёшь, — сказал я как-то раз, — ты как аптека ходячая! Он невесело усмехнулся, как будто и шутить-то на эту тему не хочется. Что касается женщин, то, сколько я мог наблюдать, он обходился без них. Один раз нас пригласил американский журналист, Джо Рейдмекер, он устроил большую попойку отпраздновать свой отъезд из Анголы. Проводы проходили в частном доме, и во дворе народ затеял танцы. Мы все, прогрессивные журналисты, запаслись презервативами, кроме Белано, который согласился пойти в последнюю минуту и то исключительно в силу моих уговоров. Не буду утверждать, что он остался в сторонке, танцевать он как раз танцевал, но когда я спросил, позаботился ли он о презервативах, и не дать ли несколько штук, он сразу меня оборвал: спасибо, Уренда, в приспособлениях я не нуждаюсь, или как-то так, из чего можно вычислить, что дальше танцулек он действовать не собирался.

Когда я отбыл в Париж, он остался в Луанде. Думал двигаться вглубь страны, где царил полный разгул вооружённых, неуправляемых группировок. Перед отъездом у нас состоялся последний разговор. Вразумительного он сказал мало. С одной стороны, было ясно, за жизнь он не держится — и работу-то выбрал такую, чтоб заполучить красивую смерть, не в постели, фигня в этом духе. В юности мы начитались по самые уши, всё моё поколение увлекалось Марксом с Рембо, само по себе это не оправдание, но такие уж мы есть. Однако, с другой стороны, вот такой парадокс: хлопотал о здоровье. Каждый день неукоснительно принимал кучу лекарств, однажды я вместе с ним оказался в аптеке, он пытался найти что-нибудь максимально приближенное к урсоколу, это урсодезоксихолевая кислота, помогает от закупорки склеротического желчного канала, как-то так, в этих вопросах Белано вёл себя как образцовый больной, который хочет жить долго, и всё выяснял, где какие лекарства, на своём чудовищном португальском, обшарил полки сначала по алфавиту, потом методично прочесал все подряд, и на выходе (естественно, не нашли мы никакой урсодезоксихолевой кислоты) я пообещал ему, да не волнуйся ты так (у него была совершенно похоронная физиономия), пришлю я тебе из Парижа, а он говорит, её просто так не достанешь, она по рецепту. Я даже заржал: вот оно, жизнь-то, дружище, всем дорога, кто же будет нарочно искать себе смерти?

Но все это было не так однозначно. Без этих лекарств он не мог. Это факт. Не один урсокол, а ещё месалазии и омепразол, причём первые два ежедневно, четыре таблетки месалазина от кишечника и шесть урсодезоксихолевой кислоты от склероза. Без омепразола он мог обойтись, у него была язва то ли желудка, то ли двенадцатиперстной кишки, то ли кислотный рефлюкс в пищеводе, но омепразол необязательно каждый день. Интересно, что всё это очень его занимало — вовремя принимать лекарства, не съесть чего-то такого, что вызовет приступ панкреатита (три приступа у него уже было, в Европе, и если б они повторились в Анголе, то это уж точно кранты), — то есть, он очень дрожал над здоровьем, и это в то время, когда в настоящем мужском разговоре (дурацкая фраза, но не назовёшь по-другому) он всячески давал понять, что приехал, чтобы его здесь убили. Не умереть, не покончить с собой, самому даже пальцем не пошевелить, а чтоб это случилось само, что в конечном итоге такая же гадость, как самоубийство.

[127] «The Shining», культовый фильм ужасов Стэнли Кубрика по мотивам романа Стивена Кинга, 1977.

[128] Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья. (Англ.)