Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

Наконец мы выехали из города и попали на четырёхполосное шоссе. Все кемпинги здесь сосредоточены в одном месте, сказал Ганс, следите, и скажете мне, где съезжать. На шоссе было темно, по обеим его сторонам проносились лишь фабрики и пустыри, ещё были натыканы огромные корпуса с погасшими окнами, начинающие превращаться в развалины до срока. Но скоро действительно начались деревья и завиднелись первые кемпинги.

Гансу, который должен был за них платить, ни один не понравился, поэтому мы пробирались в лесах очень долго, пока не увидели знак с единственной голубой звёздочкой, скрытой за ветками сосен. Не помню, сколько уже было времени, очень поздно, хотя в тот момент, когда Ганс упёрся в шлагбаум у входа, никто в фургоне не спал, включая маленького Удо. Мы увидели человека, а скорее, тень человека, открывшую нам шлагбаум, въехали, Ганс вошёл в офис в сопровождении этого открывшего шлагбаум. Потом он вернулся и через открытое водительское окошко сообщил нам главную новость: в кемпинге не выдавали палаток. Мы быстро определились. Палаток не было у Эрики, Стива и Джона. Мы с Хью были с палатками. Решили, что мы с Эрикой заночуем в одной, а Стив, Джон и Хью — в другой. Ганс с Моникой и ребёнком будут спать в фургоне. Ганс пошёл назад в офис, всё подписал и вновь сел за руль. Тип, который открыл нам, уселся на маленький велосипедик и по радиальным аллеям, уставленным старыми автодомами, довёз нас до самого края кемпинга. Мы так устали, что немедленно завалились спать, даже не сходив в душ.

Весь следующий день мы провели на пляже, а к вечеру после ужина пошли на террасу, где был бар. Когда я пришла, Хью и Стив разговаривали со сторожем, который впустил нас ночью. Я села с Моникой и Эрикой и осмотрелась по сторонам. Бар был точной копией кемпинга и почти пуст. Три огромных сосны росли из цемента террасы, и в некоторых местах корни приподняли цементный пол, как одеяло. На минуту я задумалась, что я здесь делаю. Всё потеряло смысл. В какой-то момент в этот вечер Стив с ночным сторожем стали читать друг другу стихи. Откуда Стив вытащил эти стихи? В другой момент к нам подсели немцы (они угостили нас выпивкой), один отлично изображал утку-Дональда из мультфильмов. Я помню, ближе к концу к сторожу подсел Ганс. Ганс говорил по-испански и возбуждался всё больше и больше. Я наблюдала за ними. В какой-то момент, мне показалось, у Ганса в глазах стоят слёзы. Сторож, напротив, был невозмутим. По крайней мере, не размахивал руками и сидел спокойно.

На следующий день, ещё не оправившись от вечернего пьянства, я плавала и вдруг увидела ночного сторожа. На пляже никого не было, кроме него. Он сидел на песке, не раздевшись, читая газету. Вылезши из воды, я поздоровалась. Он поднял голову и поздоровался в ответ. Он был бледный, с взъерошенными волосами, как будто только проснулся. Вечером снова отправились в бар, больше там было нечего делать. Джон стал выбирать песни в музыкальном автомате. Эрика и Стив сели за отдельный столик. Немцы уже уехали, на террасе не было никого, кроме нас. Чуть позже пришёл и сторож. В четыре утра оставались только он, я и Хью. Потом Хью ушёл, мы же двое отправились вместе в постель.

В его будке оказалось так мало места, что вытянуться во всю длину там мог только ребёнок или карлик. Мы попытались полюбить друг друга, встав на коленки, но это не вышло. Тогда мы пересели на стул. Мы смеялись и кончили тем, что обошлись без секса. Уже светало, когда он довёл меня до палатки и пошёл обратно. Я спросила, где он живёт. Он сказал, в Барселоне. Надо бы нам съездить вместе в Барселону, сказала я.

На следующий день сторож приехал в кемпинг с утра, задолго до смены, мы побыли на пляже, а потом пошли гулять в Кастельдефельс. Вечером снова все встретились в баре, хотя в тот вечер он закрывался рано, — наверное, в десять. Мы выглядели как беженцы. Ганс уехал покупать на всех хлеб, после чего Моника раздала бутерброды с колбасой. Пиво мы успели купить до закрытия в баре. Ганс собрал всех вокруг своего стола и объявил, что дня через два — через три мы отправимся прямиком в Валенсию. Я для вас делаю всё, что могу, сказал Ганс. Этот кемпинг загибается, — сказал он, глядя в глаза сторожу. В тот вечер музыкальный автомат не работал, Ганс с Моникой принесли кассетник и какое-то время мы слушали их любимые вещи. После этого Ганс и сторож опять затеяли спор. Говорили они по-испански, но время от времени Ганс пересказывал мне по-немецки, добавляя свои комментарии к мнению сторожа. Я заскучала и оставила их одних. Но, танцуя с Хью, иногда оборачивалась, и опять мне показалось, что у Ганса слёзы в глазах.

Интересно, о чём они говорят? — спросил Хью. Да всякую чушь, ответила я. Гляди-ка, как эти двое ненавидят друг друга, сказал Хью. Они едва знакомы, ответила я, но потом призадумалась о словах Хью и поняла, что он прав.

Следующим утром, ещё не было девяти, сторож пришёл за мной в палатку, мы сели на поезд от Кастельдефельса до Сиджеса и весь день провели в этом городе. Мы сидели на пляже и ели бутерброды с сыром, я рассказала, что в прошлом году написала письмо Грэму Грину. Он удивился. Почему именно Грэму Грину? Я люблю Грэма Грина, ответила я. Вот никогда б не подумал, сказал он, век живи, век учись. А что, тебе не нравится Грэм Грин? — спросила я. Я его особенно не читал, — сказал он. — Что же ты написала в письме? Про себя и про Оксфорд, — сказала я. Я вообще не так много читаю романов, хотя прочитал уйму стихов. Потом он спросил, ответил ли мне Грэм Грин. Да, — ответила я, — коротенькое письмецо, но очень дружелюбное. Здесь, в Сиджесе, — сказал он, — живёт один мой соотечественник, прозаик. Однажды я даже его навещал. Кто? — спросила я, бесполезный вопрос, я вряд ли когда и читала латиноамериканцев. Сторож назвал имя, которое я забыла, а потом сказал, что прозаик, как и Грэм Грин, вёл себя исключительно дружелюбно. А зачем ты к нему ходил? — спросила я. Не знаю, — сказал сторож, — мне всё равно там нечего было сказать. На самом деле за всё это время я не открыл рта. Ты пришёл и молчал? Я был не один, — сказал сторож. — С ним говорил мой знакомый. Значит, ты так ни слова и не сказал своему романисту, ничего у него не спросил? Нет, — сказал сторож, — он был подавлен, наверно, болел, и я не хотел его мучить. Странно, что ты ни о чём не спросил, — сказала я. Он сам мне задал вопрос, — сказал сторож, взглянув на меня с любопытством. Какой вопрос? Он спросил, видел ли я мексиканский фильм по его роману. Ну, и ты видел? Видел, — сказал сторож. — Хотя не специально, но видел, и он мне понравился. Вся штука в том, что я не читал самого романа, поэтому не могу оценить, насколько фильм близок к тексту. Что же ты ему ответил? Я не признался, что я не читал. Но что смотрел фильм, ты сказал, — уточнила я. А ты как думаешь? Я представила, как он сидит у прозаика с лицом Грэма Грина и вообразила, что он промолчал. Ты не сказал. Нет, зачем же, сказал, — ответил сторож.

Ещё через два дня мы уехали из кемпинга и отправились в Валенсию. Прощаясь со сторожем, я думала, что вижу его в последний раз. В дороге, когда пришла моя очередь сидеть рядом с Гансом и развлекать водителя, я спросила, о чём он так спорил со сторожем. Чем он тебя так задел? Ганс замолчал, формулируя ответ, что для него совершенно несвойственно. А потом просто сказал, что не знает.

Неделю мы пробыли в Валенсии, разъезжая туда и сюда, спали в фургоне, искали работу на апельсиновых плантациях и ничего не нашли. Заболел маленький Уго, повезли его в больницу. Оказалось, только простуда с температурой, осложнённая от таких условий. Из-за этого Моника скисла и в первый раз у нас на глазах накричала на Ганса. Как-то вечером мы предложили уйти из фургона, дать Гансу возможность ехать спокойно с семьёй, он сказал, что не может нас бросить одних на произвол судьбы после того, как он нас завёз чёрт знает куда, и мы все понимали, что он прав. Всё, как всегда, упиралось в отсутствие денег.

Когда мы вернулись в Кастельдефельс, дождь лил как из ведра, и кемпинг затопило. Было двенадцать ночи. Сторож узнал фургон и вышел навстречу. Я сидела на заднем сиденье и видела, как он ищет меня глазами и спрашивает у Ганса, где Мэри. Потом он сказал, что если он даст нам поставить палатки, их всё равно смоет, и привёл нас к коттеджу из досок и кирпича на другом конце кемпинга, странной конструкции, там было минимум восемь отсеков, там мы провели ночь. Из экономии Ганс и Моника спали в фургоне на пляже. В коттедже не было электричества, и сторож пошёл искать свечи в комнату, которая использовалась как подсобка. Он ничего не нашёл, нам пришлось обойтись собственными зажигалками. На следующее утро сторож появился в коттедже в сопровождении человека лет пятидесяти, с седыми курчавыми волосами. Переговорив со сторожем, человек сказал, что он хозяин кемпинга и разрешает нам побыть в коттедже неделю бесплатно.

Ближе к полудню приехал фургон. За рулём была Моника, Удо сидел на заднем сиденье. Мы сказали, что всё хорошо, пусть они переезжают сюда, нам разрешили остаться бесплатно, а места хватит на всех, но Моника сказала, что Ганс позвонил её дяде на юге Франции и что будет лучше отправиться прямо туда. Мы спросили, где Ганс, она ответила, что у него дела в Барселоне.

Ещё одну ночь мы пробыли в кемпинге. Утром появился Ганс и сказал, что всё решилось: мы можем поселиться в одном из домиков Моникиного дяди до начала сбора винограда и там подождать, лёжа на солнышке и наслаждаясь жизнью. Потом он отвёл в сторону Хью, Стива и меня и сказал, что Джона брать не нужно. Он просто дегенерат, — сказал он. К моему удивлению, Хью и Стив согласились. Я сказала, что мне безразлично, будет с нами Джон или уедет домой, но кто ему об этом скажет? Мы скажем как полагается, — ответил Ганс, — скажем все вместе. Я так устала от этого, что решила не принимать участия. Когда они уходили, я сообщила, что задержусь в Барселоне на пару дней, останусь у сторожа и подъеду в деревню через неделю.

Ганс не возражал, но, прежде чем уйти, посоветовал мне вести себя крайне осторожно. Скверный тип, сказал он. Кто, сторож? В каком смысле? Во всех, — ответил Ганс. Следующим утром я уехала в Барселону. Сторож жил в огромной квартире на Граи Виа, с матерью и другом матери на двадцать лет моложе её. Дом был обитаем лишь по кроям. Мать и любовник жили в комнате, выходившей во двор, в задней части дома, а в передней была комната с балконом, выходившим на Гран Виа, и там жил сторож. Между ними стояло не меньше шести пустых комнат, где среди пыли и паутины угадывалось былое присутствие прежних жильцов. В одной из этих комнат две ночи проспал Джон. Сторож спросил у меня, почему Джон не уехал с остальными, и, когда я объяснила, задумался и следующим утром привёл Джона с собой.

Потом Джон сел на поезд и уехал в Англию, а сторож взял выходные до конца недели, чтобы побыть со мной. Это были прекрасные дни. Вставали мы поздно, завтракали в кафе неподалёку, я брала чай, сторож — кофе (когда с молоком, а когда с коньяком), и принимались бродить по городу до тех пор, пока, падая от усталости, не возвращались домой. Конечно, не всё было гладко, и, самое главное, мне не хотелось, чтоб сторож тратил на меня деньги. Однажды мы были в книжном, и я спросила, какую книгу он хочет, купила и подарила. Это единственный подарок, который я ему сделала. Он выбрал антологию испанского поэта по имени Де Ори, это имя я запомнила.

Через десять дней я уехала из Барселоны. Огорож провожал меня на станции. Я дала ему свой адрес в Лондоне и адрес деревушки в Руссильоне, где мы будем работать, на случай, если он захочет приехать. И всё же, когда мы прощались, я думала, что уже больше его не увижу.

Особенно приятно было ехать в поезде, впервые одной за долгое время. Быть собой доставляло удовольствие. Образовалось время подумать о жизни, о планах, о том, чего я хочу, чего не хочу. Я сделала, можно сказать, внезапное открытие, что меня больше не пугает одиночество. В Перпиньяне я села на автобус, который выбросил меня на перепутье дорог, оттуда пешком пошла до Планеза, где, как предполагалось, я должна была встретиться с товарищами по путешествию. Я дошла, когда садилось солнце, зрелище холмов, покрытых глубокой коричневой зеленью виноградников, оказало на меня ещё более умиротворяющее воздействие. Впрочем, лица, окружившие меня в Планезе, не предвещали ничего хорошего. Вечером Хью ввёл меня в курс событий, произошедших за время моего отсутствия. Ганс по неизвестным причинам поссорился с Эрикой, и теперь они не разговаривают. Несколько дней Эрика со Стивом обсуждали вопрос отъезда, но теперь тоже поссорились, и планы бегства остались нереализованными. Маленький Уго опять заболел, отчего у Ганса с Моникой едва не дошло до драки. По словам Хью, Моника хотела отвезти Удо в больницу в Перпиньяне, а Ганс отказался, мотивируя тем, что в больницах не лечат, а только калечат. С утра Моника вышла опухшая — то ли плакала, то ли Ганс её поколотил. Маленький Удо, однако, выздоровел сам по себе, — может, помог отвар из трав, который ему приготовил и дал выпить отец. Что касается собственно Хью, то большую часть пребывания в этой деревне он провёл пьяный, винища навалом и всё забесплатно.

За ужином я не заметила среди товарищей по путешествию особо тревожных признаков напряжения, а на следующий день, будто ждали там только меня, начался сбор винограда. Большинство из нас резали грозди. Ганс и Хью работали носильщиками. Моника на грузовике отвозила виноград на кооперативную винодельню в деревне. Вместе с нами работали три испанца и две французские девушки, с которыми я сразу же подружилась.

Работа была изматывающая, и её единственное достоинство, вероятно, состояло в том, что к концу дня ни у кого не оставалось сил ругаться. А поводов для столкновения было достаточно. Как-то Хью, Стив и я сказали Гансу, что для роботы нужны ещё по крайней мере двое. Ганс был согласен, но нанимать людей ему было нельзя. Когда мы спросили, почему нельзя, он ответил, что договорился с дядей Моники собрать урожай силами нашей команды, одиннадцать человек и ни единым больше.

Вечером после работы мы шли на реку купаться. Вода холодная, зато достаточно глубоко, мы плавали и согревались. Потом отмывались с мылом, мыли голову и возвращались ужинать. Трое испанцев жили в другом домике и всё делали отдельно от нас, но иногда мы приглашали их ужинать. Две француженки жили в соседней деревне (там, где был кооператив) и каждый день возвращались домой на мотоцикле. Одну звали Мари-Жозетт, другую Мари-Франс.

Однажды мы выпили лишнего, Ганс рассказывал, как он жил в огромной коммуне с датчанами и как там всё прекрасно было организовано. Лучшая в мире коммуна. Не помню, как долго рассказывал. Иногда он в восторге хлопал руками по столу, иногда вскакивал, возвышаясь во весь, как казалось немереный, рост. Возвышался над нами он как людоед, щедростью и великодушием привязавший к себе безденежных малюток. В другую ночь, когда все спали, я нечаянно подслушала разговор между Гансом и Моникой. Они спали в комнате рядом с моей и в ту ночь явно оставили открытое окно. Так или иначе я их услышала, говорили они по-французски, и Ганс повторял, что же он может поделать, — и всё, только это: ну что же он может поделать, — Моника же твердила: что-нибудь, что-нибудь, надо стараться. Остальное я не поняла.

Когда работа уже заканчивалась, в Планезе объявился сторож. Завидев его, я так обрадовалась, что призналась ему в любви и добавила: берегись! Почему я так сказала, не знаю, но когда увидела, как он идёт по центральной деревенской улице, сердце наполнилось предчувствием неминуемой беды.

Удивительно, он сказал мне, что тоже любит меня, что готов со мной жить. Он казался счастливым — усталым (ему пришлось объездить полрайона автостопом, прежде чем попасть сюда), но очень счастливым. Я помню, в тот вечер мы все купались в реке, все, кроме Ганса и Моники, и когда мы сняли с себя одежду и вошли в воду, сторож остался на берегу, не раздеваясь, он был даже слишком укутан, как будто мёрзнет в такую жару. А потом случилось нечто совершенно второстепенное, но я усматриваю в этом руку судьбы — то ли Бог, то ли случай. Пока мы купались, на мосту появились трое сезонных рабочих и принялись на нас смотреть, на меня и на Эрику, и делали это довольно долго, два мужика и один подросток, это могли быть дед, сын и внук, в очень скверной рабочей одежде, и в конце концов один из них что-то сказал по-испански, и сторож ответил, я видела лица этих рабочих там, на мосту, и лицо сторожа здесь, на берегу (небо было пронзительно синего цвета), и после первого обмена репликами последовали другие, все заговорили, и трое рабочих и сторож, и поначалу казалось, что одни что-то спрашивают, а другой отвечает, потом показалось, что это они так между собой разговаривают, трое на мосту и бродяга под мостом. Мы — Стив, Эрика, я и Хью — продолжали нырять и плескаться, как утки, не вслушиваясь в разговор, который, к тому же, шёл по-испански, но одновременно как бы являясь отчасти предметом этого разговора, особенно мы с Эрикой, составлявшие, так сказать, визуальный фон для завязавшейся там беседы. Но, не дождавшись, пока мы выйдем из воды, эти трое рабочих резко снялись и ушли с моста, на прощание сказав «адьос» (это слово даже я могу разобрать по-испански), сторож тоже сказал «адьос», и на этом всё кончилось.

Вечером за ужином все напились. Я тоже напилась, хотя не так сильно, как остальные. Помню, Хью кричал: о, Дионисий! о, Дионисий! — а Эрика, сидевшая рядом со мной за большим столом, взяла меня за подбородок и поцеловала взасос.

Я не знала, куда деваться от дурных предчувствий.

Я сказала сторожу, пошли в постель. Он меня проигнорировал. На своём чудовищном английском с примесью французских слов рассказывал про приятеля, пропавшего в Руссильоне. Хорошо же ты его ищешь, заметил Хью, надираешься тут с чужими людьми. Вы мне не чужие, сказал сторож. Потом все запели — Хью, Эрика, Стив и сторож, — по-моему, из «Роллинг Стоунз». Чуть попозже подошли два испанца, которые с нами работали, не знаю, кто их позвал. И всё это время я думала: добром это не кончится, ничем хорошим это не кончится, — хотя представления не имела, что именно произойдёт, и что делать, чтобы пресечь своё в этом участие, разве что забрать сторожа и уйти заниматься любовью или хотя бы уложить его спать.

Потом из своей комнаты вышел Ганс (они с Моникой удалились намного раньше, сразу же после ужина) и попросил нас не шуметь. Помню, это повторялось несколько раз. Ганс открывал дверь, смотрел на всех нас по очереди и говорил, что уже поздно, что шум не даёт ему спать, что завтра работать. Ещё помню, никто не обращал на него никакого внимания — когда он появлялся, все говорили, да, да, Ганс, сейчас будет тихо, но как только дверь закрывалась, все начинали опять хохотать и кричать. И тогда Ганс открыл дверь — он был гол за исключением белых подштанников, рыжие волосы всклочены, — и заявил, что последний раз предупреждает, довольно, немедленно всем разойтись по комнатам. Огорож поднялся и сказал: слушай, Ганс, не валяй дурака, или что-то в этом роде. Помню, что Хью и Стив засмеялись, не знаю, над выражением Ганса или над тем, как сторож это сказал по-английски. Ганс на минуту замер, словно решая задачу, а потом как заорёт: да кто ты такой? — и после одной этой фразы бросился на сторожа. Поскольку между ними было несколько метров, все успели насладиться подробностями этой сцены — полуголый великан, прыжками пересекающий комнату в направлении моего бедного, жалкого друга.

Дальше произошло нечто для всех неожиданное. Сторож не двинулся с места, не повёл и бровью, пока эта туша неслась на него через всё помещение, и когда тот уже был в нескольких сантиметрах, у сторожа в правой руке блеснул нож (в его нежной правой руке, не истерзанной сбором винограда). Нож остановился у Ганса на уровне бороды, на границе лохматого веника, тут он притормозил и сказал: это что ещё? что это за шутки? — по-немецки, Эрика вскрикнула, дверь открылась — та самая дверь, за которой находились Моника и маленький Удо, — нет, слегка приоткрылась, и скромненько выглянула голова (сама Моника там была, видимо, голая). Тогда сторож пошёл на Ганса, прямо в ту сторону, откуда тот прибежал, и (я хорошо разглядела, я близко стояла), приставив нож там, внутри бороды, он заставил его отступить. Мне показалось, что так они пересекали всю комнату вплоть до двери, хотя на самом деле прошли они только три шага, а может, и два, потом остановились, сторож опустил нож, посмотрел Гансу в глаза и затем повернулся спиной.

По мнению Хью в этот момент Гансу и следовало наброситься и скрутить сторожа, однако Ганс стоял как вкопанный и не услышал, как подошёл Стив и подал ему бокал вина, хотя бокал взял и вино проглотил — как воздух.

Вот тогда сторож обернулся и обозвал Ганса. Он обозвал его фашистом, сказав: чего ты от меня хочешь, фашист? Ганс посмотрел ему в глаза, что-то пробормотал, сжал кулаки, и мы думали, тут-то он точно бросится на сторожа, на этот раз ничто его не остановит, но он сдержался. Моника что-то с казаха, Ганс повернулся и ответил. Хью подошёл к сторожу и оттащил его к стулу, наверно, налил ему ещё вина.