Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

Удивительно, но в общем хоре солировал отец Лауры Дамиан. Он уселся в Квимово кресло (а сам Квим стоял в уголке) и выписывал чеки на предъявителя. Белано и Лима стояли с улыбкой. У Лупе был озабоченный, но вместе с тем и решительный вид. Мария спросила у отца Лауры Дамиан, что происходит. Тот оторвался от чековой книжки и заявил, что вопрос должен быть разрешён в самые сжатые сроки.

— Я еду на север, подруга, — сказала ей Лупе.

— Что?! — спросила Мария.

— Эти двое меня повезут, вон твой папа машину даёт.

Я успел понять, что Квим и отец Лауры Дамиан уговорили моих друзей отчалить в неизвестном направлении, захватив с собой Лупе, и таким образом снять осаду с дома.

Больше всего меня удивило, что Квим даёт им «импалу», ничего подобного я не ожидал.

Когда мы вышли из комнаты, Мария с Лупе пошли собирать чемодан. Я пошёл вместе с ними. Чемодан Лупе был почти пуст — гостиницу пришлось покидать в такой спешке, что она позабыла там большую часть своих шмоток.

Ровно в полночь, когда по телевизору начали показывать отсчёт секунд, оставшихся до наступления Нового года, мы все бросились обниматься. Мария, Анхелика, Хорхито, Квим, сеньора Фонт и её сестра, отец Лауры Дамиан, архитектор, художники, Квимова кузина, Артуро Белано, Лупе и я.

Пока не наступил момент, когда никто уже не понимал, кто с кем обнимается и по какому разу.

Часов до десяти силуэты Альберто и его боевиков ещё можно было различить за решёткой, но в одиннадцать их уже не было, Хорхито даже набрался смелости выйти в сад, выглянуть за ограду и обозреть всю улицу. Они исчезли. В четверть первого мы под покровом ночи направились к гаражу и начали прощаться. Я обнял Белано и Лиму и поинтересовался, что теперь будет с висцеральным реализмом. Они не ответили. Я обнял и Лупе и посоветовал ей впредь вести себя поосторожнее. Вместо ответа она поцеловала меня в щёку. У Квима был «Шевроле Импала» последней модели, белого цвета, и Квим с женой, будто пожалев в последнюю минуту, стали выяснять, кто сядет за руль.

— Я, — сказал Улисес Лима.

Пока Квим объяснял Улисесу отдельные тонкости управления своим автомобилем, Хорхито принёс весть о том, что сутенёры вернулись на место, и следует поторопиться. Несколько суматошных минут все говорили, перекрикивая друг друга, и, помню, сеньора Фонт сказала: это просто позор, до чего мы дошли. Потом я добежал до флигелька сестёр Фонт, схватил свои книги и быстро вернулся. Мотор уже работал, и все как вкопанные застыли вокруг. Я увидел Артуро с Улисесом на передних сиденьях и Лупе на заднем.

— Кто-нибудь, откройте ворота) — сказал Квим.

Я вызвался открывать.

Я стоял на тротуаре, когда увидел, как вспыхнули фары «импалы», и одновременно — фары «камаро». Я смотрел зачарованно, как фантастический фильм: выезжая, первая машина как будто стронула с места вторую, таща за собой, как магнит, как судьба (так и древние греки не различали «судьбу» и «магнит»).

Раздались голоса, меня звали назад, а мимо меня проплывал Квимов автомобиль, и тут я увидел Альберто, вылезающего из «камаро» и одним прыжком оказавшегося у машины, где сидели мои друзья. Его кореши кричали, чтоб он разбил у «импалы» окно. Что же Улисес не жмёт на газ? — подумал я. Сутенер начал бить им в двери ногами. Я увидел, Мария спешила по саду ко мне. Я увидел бандитские рожи в «камаро». Одна эта рожа курила сигару. Увидел лицо и руки Улисеса над панелью управления. Лицо Белано, невозмутимо смотревшего на сутенёра, как будто всё это к нему не имеет ни малейшего отношения. Увидел Лупе, которая пыталась спрятаться на заднем сиденье. Подумал, что следующего удара стёкла в машине не выдержат, и в следующий миг очутился рядом с Альберто. Затем я увидел, что этот Альберто слегка пошатнулся. От него несло перегаром, уж точно они, как и мы, отметили Новый год. И наконец я увидел кулак своей правой руки (единственной свободной, так как в другой руке я держал книжки) — он опустился ещё раз, и сутенёр рухнул. Я услышал, что меня зовут от дома, и не обернулся. Пнул тело, распростёртое у моих ног, и взглянул на «импалу», которая наконец-то пришла в движение. Увидел бандюг, вылезающих из «камаро» и направляющихся в мою сторону. Я увидел, что изнутри на меня смотрит Лупе и приоткрывает дверь. Я всегда знал, что когда-нибудь отсюда уеду. Я влез и ещё не успел хлопнуть дверью, как Улисес нажал на газ. Я услышал выстрел или звук, похожий на выстрел. Они в нас стреляют, собаки, сказала Лупе. Я развернулся и в заднее окно увидел фигурку посреди дороги. В ней, прямоугольно обрамленной задним окном нашего автомобиля, сосредоточилась вся мировая скорбь. Это палят самодельный салют, сказал Белано, а машина, подпрыгивая, уносилась, оставив уже позади и дом Фонтов, и «камаро» с бандюгами, и улицу Колима, и буквально через две секунды мы были уже на авениде Оахака и затерялись среди машин, движущихся на выезд из Мехико в северном направлении.

II. ДИКИЕ СЫЩИКИ (1976–1996)

1

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года.

Ой, ребята, как здорово, что вы пришли, проходите и располагайтесь, как дома. Пока они шли, пробираясь скорее на ощупь (там, в коридоре, лампочка перегорела, я не успел поменять, так с тех пор руки и не доходят), я на радостях чуть не вприпрыжку отправился в кухню: была у меня там бутылочка мескаля «Лос-Суисидас»[20], такой мескалёк делают только в Чиуауа, он коллекционный, серьёзно, мне с шестьдесят седьмого года присылают по почте, две бутылки в год. Когда я вернулся, ребята уже были в комнате, рассматривали картины на стенах, кое-какие книжки, и я, не удержавшись, ещё раз сказал, как рад их приходу. Вам кто адрес-то дал мой, ребята? Герман, Мануэль, Аркелес{44}? Они посмотрели непонимающим взглядом, один сказал: Лист Арсубиде, а я им сказал, да садитесь же вы, Герман Лист Арсубиде, собрат мой, так он меня всё ещё помнит? Как он, всё тот же классный мужик, здоровяк, и ребята пожали плечами, ну да, что с ним станется (правда, словами озвучили только «да»), и тогда я сказал, ну что, разопьём, выдал им два стаканчика, они так смотрели на эту бутылку, будто сейчас из неё дракон вылетит, я засмеялся, не над ними, а просто от радости, от удовольствия быть с ними вместе. Ну, одному интересно: действительно так называется, как вы сказали? Я дал бутылку, чтоб он посмотрел, сам смеюсь, я же знал, что название их поразит, отошёл так на пару шагов, и смеюсь, и любуюсь их видом. Что за мальчишки, господь их спаси! С волосами до плеч, с ними какие-то книжки — вот так и стоят сейчас перед глазами! — один говорит, вы уверены, сеньор Сальватьерра, что мы от него не умрём, а я говорю, какое там «умрём», эликсир молодости, живая вода, доверьтесь и пейте, и, подавая пример, отхлебнул половину, теперь, значит, вы. Поначалу они, пацаны, только губы слегка помочили, но потом помаленьку втянулись и начали пить как мужчины. Ну чего, ребята, как жизнь, говорю им, и один из них (тот, что чилиец) сказал, надо же, «Лос-Суисидас», такого я даже не слышал. Каков! В Мексике мескаля марок минимум двести, кто в них может во всех разбираться, особенно если не местный, откуда мальчишке и знать, а второй сказал: хорош! И что я, дескать, тоже не знаю. Тогда мне пришлось объяснить, что его больше не делают, этот заводик то ли сгорел, то ли сожгли, то ли продали с передачей на розлив в «Рефрескос Паскуаль», то ли новым хозяевам название не показалось, с коммерческой, так сказать, точки. И на какое-то время мы все замолчали, они двое стоя, я сидя, смакуя каждую каплю во рту. Мескаль «Лос-Суисидас»! Я думал, хотя бы им будет что вспомнить. Один из них тут вдруг сказал: сеньор Сальватьерра, расскажите нам о Сесарии Тинахеро, а другой подхватил: о журнале «Каборка». Пацаны понимали друг друга, как будто у них общая голова на плечах: один мог начать говорить, остановиться на середине, а другой перехватывал мысль, будто он же её и придумал. И когда они вдруг ни с того ни с сего бухнули имя Сесарии, я поднял голову, взгляд мне застлал словно газ, кусок газовой ткани — точнее, даже марли, — и я попросил, перестаньте, ей-богу, ребята, твердить мне «сеньор», вы зовите меня Амадео, как все, и на ты. Амадео, сказали они, хорошо. И всё-таки как насчёт Сесарии Тинахеро?

Авилес, ул. Леонардо да Винчи, район Михкоак, г. Мехико, январь 1976 года. Год, о котором я буду рассказывать, семидесятый — год, когда мы познакомились, мы вместе в школе учились, школа была в городке Талисман, называлась она Порвенир, он учился там с шестьдесят восьмого года, когда они в Мексику переехали, а я — с шестьдесят девятого, но до семидесятого мы друг друга не знали. Перед этим мы оба на время бросили учиться, сейчас я не буду вдаваться в детали: у них, видно, денег не хватало, у меня — всякие внутренние разборки с собой. Но потом я вернулась доучиваться, и он вернулся (родители, наверно, заставили), там мы и познакомились. Это был уже семидесятый год, я была старше всех в классе, мне было восемнадцать, по возрасту мне бы не в школу ходить, а в университет, но, что поделаешь, оказалась за партой в Порвенире, и вот как-то раз (учебный год уже начался) появился он. Я его сразу заметила. Он был не новичок, какие-то друзья у него уже были, он был на год моложе меня, хотя пропустил тоже год. Сначала он жил в Линдависте, но через несколько месяцев переехал с родителями в район Наполеса. Мы подружились. В первые дни, ещё только решаясь с ним заговорить, я смотрела, как он играет в футбол во дворе, он футбол обожал, я стояла на лестнице и любовалась во все глаза, мне казалось, он такой красивый, прекраснее всех. В школе тогда запрещали носить длинные волосы, но у него были длинные, и в футбол он играл без рубашки, раздевшись до пояса. Мне он казался как греческий бог с репродукций, а спящий (он спал на уроках) — как ангел с крыльями. Я только разглядывала, о большем нельзя было даже мечтать. Хотя друзей у него было мало. Знакомых — сколько угодно, стоять и трепаться он мог со многими (он бесконечно смеялся, острил), но друзей — очень мало, а то и совсем никаких. Учился он плохо. На химии, физике хлопал глазами. Мне было странно, там ничего сложного нет, если внимательно слушать и хоть чуть-чуть заниматься, но он, видно, не занимался, наверно, вообще ничего не учил, на уроке сидел, а голова в другом месте. Первый раз он подошёл, когда я сидела на лестнице и читала графа Лотреамона, он спросил, знаю ли я, кто хозяин школы Порвенир. Я так растерялась, что не нашлась, что ответить, — открыла, помню, рот, а что говорить — не знаю, на лице смятение полное, чуть в дрожь не бросило. Он, без рубашки, держал её в одной руке, а в другой — запылённый рюкзак, полный книжек, улыбка, играющая на губах, я смотрела на грудь, где светились капельки пота, их сметал ветер, а может, они высыхали на воздухе (разные вещи), уроки почти у всех кончились, даже не знаю, что я там делала, в школе, кого-то ждала из друзей, из подруг, хотя вряд ли, ведь и у меня их было немного, а может быть, я задержалась, чтобы посмотреть, как он играет в футбол. Помню небо влажного ярко-серого цвета и что было прохладно, в эту минуту меня пробрал озноб. Я помню ещё отголоски пустого здания школы, шаги вдалеке, приглушённые раскаты смеха. Он, наверно, подумал, что я не расслышала, и повторил ещё раз. Я не знаю, кто хозяин, сказала я, вообще не знаю, принадлежит ли кому-нибудь школа. Конечно же принадлежит, сказал он, и хозяин её — Opus Dei. По ответу он должен был принять меня за полную дуру — я тут же призналась, что никакого опуса деи не знаю. Он засмеялся, сказал: «Опус Деи» — секта католиков, вступающих в сделки с дьяволом. Тогда только я поняла и сказала, что равнодушна к религии, а что школа Порвенир католическая, я знаю. Да не в этом дело, сказал он, не просто католическая, а какого именно направления. И к какому же именно направлению относится «Опус Деи»? — спросила я. Тогда он сел рядом со мной на ступеньки, и мы очень долго болтали, и всё это время я мучилась, что на улице холодно, а он без рубашки. Из этого первого разговора я помню, что он сказал о родителях: наивные люди, как и он сам, не разобрались (ни он, ни родители), может, даже сказал «не прочухали», чья это школа. А твои родители знают, кто здесь всем заправляет? Я сказала, что мать умерла, а отец, наверно, не знает, но, думаю, ему всё равно. Да и мне всё равно, добавила я, лишь бы получить аттестат и куда-нибудь поступить. А на что ты хочешь поступать? — спросил он. На литературный, ответила я. Вот тогда он впервые признался, что пишет. Какое совпадение, сказал он, я тоже пишу. Или как-то так. Мимоходом. Я, конечно, решила, что он дурит мне голову. Мы стали друзьями. Мне было восемнадцать, ему накануне семнадцать исполнилось. С пятнадцати лет он жил в Мексике. Однажды я пригласила его покататься верхом. У отца был участок в Тлакскале, и там он купил себе лошадь, Он говорил, что умеет ездить на лошади очень прилично, и я сказала, в воскресенье мы едем с отцом в Тлакскалу, если хочешь, поехали вместе. Какие же это были унылые земли. Отец построил там крошечный мазаный домик с соломенной крышей, и больше там ничего не было, только кустарник, сухая земля. Когда мы приехали, он огляделся с ухмылкой, что, дескать, и не надеялся на настоящее ранчо с усадьбой, но не такое ж убожество! Мне стало стыдно за нас, за отца с этим домишкой. Мало того, там не оказалось даже седла, а ухаживали за лошадью соседи. Какое-то время, пока отец за ней ходил, мы брели по этой пустоши, я пыталась рассказывать про книжки, которые читала, а он не читал, и пейзаж вокруг нас оставался всё тот же. И так пока не услышали, что отец гудит нам, и не увидели человека с лошадью. Верхом тот не сел, а вёл под уздцы. Когда мы вернулись к домику, отец с этим соседом уже укатили куда-то в машине, обсуждать свои дела, а лошадь ждала нас привязанная. Давай ты первый, сказала я. Он сказал, нет (было видно, опять голова у него где-то в другом месте), давай ты. Я решила не спорить, влезла на лошадь и сразу пустила галопом. Когда я вернулась, он сидел на земле и курил, прислонившись спиной к стене постройки. А ты хорошо ездишь, сказал он. Потом поднялся, подошёл к лошади и сказал, что не привык без седла, но всё равно влез, попрыгал, и я показала ему, в каком направлении ехать, объяснив, что там есть река, а точнее, только русло, сейчас пересохшее, но в дождь оно наполняется, и там становится очень красиво, и после этого он сорвался галопом. Он хорошо ездил верхом. Я сама езжу неплохо, но он ездил так же, если не лучше — тогда показалось, что лучше, — без стремян скакать галопом непросто, а он ускакал, приникнув к лошадиной спине, и скрылся из виду. Пока я ждала, пересчитала окурки, погашенные об стену, и мне захотелось научиться курить. Когда, несколько часов спустя, мы возвращались домой в машине отца, он впереди, я сзади, он сказал, что, возможно, под толщей земли спит какая-нибудь пирамида. Я помню, отец перестал смотреть на шоссе, перевёл на него взгляд. Пирамида? Да, сказал он, в этих местах ими битком набито. Мой отец промолчал. Я спросила из темноты, с заднего сиденья, почему он так думает. Он не ответил. Потом мы заговорили о чём-то другом, но я всё думала, зачем он сказал про пирамиды.

Я всё думала о пирамидах. Думала про каменистый участок отца, и уже много позже, когда мы давно перестали встречаться, всегда, возвращаясь на эти пустынные земли, я думала о пирамидах, скрывающихся в глубине, вспоминала единственный раз, когда видела его на коне, скачущим по головам пирамид, и ещё — представляла, как он в одиночестве курит у мазанки.

Лаура Хауреги, Тлалпан, Мехико, январь 1976 года. До того, как мы с ним познакомились, у меня был роман с Сесаром Арриагой, а с Сесаром я познакомилась на семинаре поэзии в УНАМе, в Торре де Ректориа, там же, где с Марией Фонт и Рафаэлем Барриосом, там же с Улисесом Лимой, который тогда ещё не был Улисесом Лимой, а может, не знаю, и был, но мы называли его настоящим именем, Альфредо как-то там. И вот я была с Сесаром, и между нами любовь, или так нам обоим казалось, мы рьяно взялись за журнал Улисеса Лимы. Конец 73-го года, точнее сказать не могу, тогда лили сплошные дожди, я запомнила — каждый входивший вечно был мокрый до нитки. Позже мы стали комплектовать журнал, «Ли Харви Освальд» (как вам такое название), работали в архитектурном бюро у отца Марии, пили вино, приносили, кто что принесёт, мы с Софией, с Марией носили туда бутерброды, ребята обычно ходили с пустыми руками, хотя поначалу носили, кто повоспитанней, но воспитанные довольно быстро отсеялись, во всяком случае, перестали ходить регулярно, а потом появился Родриго Панчес, и меня это всё обломало, хотя я продолжала возиться с журналом, то есть как минимум приходила туда, в основном из-за Сесара, из-за Марии, из-за Софий (с Анхеликой мы никогда не дружили), а не для того, чтоб напечататься: в первом номере моего ничего не было, во втором должно было быть одно стихотворение, оно называлось «Лилит», но потом, уж не знаю, что случилось, его не поставили в номер. А вот Сесара взяли, оно называлось «Сесар и Лаура», очень душевно, однако Улисес то ли сам переделал название, то ли его убедил поменять, и получилось «ЗАО Лаура-Сесар», типичный Улисес Лима.

Так вот, поначалу роман, потом «закрытое общество Лаура-Сесар», и вправду похоже. Бедняга он, Сесар. Светлый шатен, довольно высокий, жил с бабкой (родители были тогда в Мичоакане) — моя первая взрослая любовь. Или последняя детская, если задуматься. Мы ходили в кино, пару раз в театр, я тогда записалась в танцевальную школу, и Сесар меня иногда провожал. Мы подолгу гуляли, болтали о книгах, проводили время вдвоём без каких-то особых занятий. Длилось это месяца три-четыре, а то и восемь-девять, но точно не больше, я его бросила, это я помню, что я от него ушла первая, в чём было дело, теперь уже трудно сказать, помню только, что Сесар отнёсся нормально и чрезмерно не убивался. Он учился тогда на втором курсе медицинского факультета, а я только что поступила на литературу и философию. В тот день я пропустила занятия, хотелось пообщаться с Марией не по телефону, и вот приезжаю, смотрю, а дверь в палисадник открыта. Я удивилась, они же всегда запирали, у матери доходило до мании, а тут позвонила в звонок и вошла в палисадник, дверь дома открылась, и на пороге стоял странный тип, которого я там раньше не видела. Он спросил, кого мне нужно. Это и был Артуро Белано. Ему тогда был двадцать один — тощий, с длинными волосами, в каких-то ужасных очочках, хоть и не так близорук, ну диоптрия-две на каждом глазу, но очки были страшные. Мы обменялись буквально парой слов, он был у Марии вдвоём с Анибалем — таким поэтом, который в то время за ней увивался, — но, когда я пришла, они уже уходили.

В тот же день мы увиделись снова. Весь день я плакалась Марии, потом мы поехали в центр покупать какой-то платок или шаль, и всё говорили и говорили (сначала про «Лаура-Сесар», потом обо всём на свете), в результате мы оказались в кафе «Кито», где Мария должна была встретиться с Анибалем. И часов в девять вечера появился Артуро. На этот раз он был с семнадцатилетним чилийским парнишкой по имени Фелипе Мюллер, сказал, что это его лучший друг — парень очень высокий и светлый, почти не раскрывал рта и, как привязанный, всюду ходил за Артуро. Естественно, подсели к нам. Потом подошли и другие поэты немного постарше Артуро, не висцеральные реалисты, среди всего прочего тогда ещё и висцерального реализма-то не существовало, это были просто друзья Артуро ещё с чилийских времён, как Анибаль, так что он знал их ещё лет с семнадцати. На самом деле все эти люди были сотрудниками разных издательств, унылый такой класс окололитературных функционеров, обречённый сидеть в конторах в центровом квадрате — к северу от авениды Чапультепек, к югу от Реформы. Этот народ сидел на зарплате в «Эль Насионале», корректировал в «Эксельсиоре», перекладывал бумажки в Секретариате правительства, а после работы они отправлялись на Букарели и там шевелили затёкшими щупальцами, расправляли зелёненькие листочки. И хоть всё это довольно уныло, в тот раз посидели неплохо, весь вечер смеялись. Потом все пошли на автобусную остановку — Мария, Анибаль, Фелипе Мюллер, Гонзало Мюллер (брат Фелипе, который потом очень быстро уехал из Мексики), Артуро и я. И все были такие весёлые, я и думать забыла о Сесаре. Мария смотрела на звёзды, высыпавшие над Мехико, как голограмма, мы шли с наслаждением, со вкусом, специально не просто замедляя шаги, а как будто всё время чуть возвращаясь назад, чтоб оттянуть тот момент, когда мы неизбежно придём на автобусную остановку. Мы шли, задрав головы, и Мария сообщала названия звёзд, хотя много позже Артуро сказал, что смотрел не на звёзды, а на огоньки светящихся окон, до самого верха, в каких-нибудь крошечных жалких квартирках на чердаке на Версальес, на Лондрес, на Люцерне, на всех этих улицах, в этот момент, он сказал, ему страстно хотелось сидеть там со мной, в любой жалкой квартирке, есть трубочки с кремом (такие, как на Букарели продаются с лотка), но тогда, понятное дело, ничего этого он не сказал (я сочла бы его сумасшедшим), а сказал только, что с удовольствием почитал бы, что я пишу, и что он любит звёзды северного полушария, а также южного, и чтобы я дала ему свой телефон.

Телефон я дала, и на следующий день он позвонил. Мы договорились встретиться, но не в центре: я сказала, что не могу никуда двигаться из Тлалпана, мне заниматься нужно, и он сказал, прекрасно, я приеду к тебе, заодно и Тлалпан посмотрю. На что там смотреть, сказала я, просто нужно сесть на метро, а потом ехать на двух автобусах, тут почему-то подумала, что ведь заблудится, и велела ему ждать меня на выходе из метро. Когда я приехала, он сидел на ящиках из-под фруктов, прислонившись спиной к дереву, хорошо устроился. Повезло тебе, сказала я. Я вообще везучий, ответил он. В тот день он рассказывал про Чили, не помню, по собственному почину или в ответ на мои расспросы, много всего непонятного не только про Чили, но ещё Сальвадор, Гватемалу, он столько всего повидал, был по всей Латинской Америке, уж на тихоокеанском побережье во всяком случае, и мы в первый раз поцеловались, потом долгие месяцы вместе, потом вместе жили, но в конечном итоге случилось то, что должно было случиться, мы расстались, я вернулась домой, к маме, пошла учиться на биолога (до сих пор надеюсь когда-нибудь работать в области биогенетики), а Артуро пустился, в общем-то, во все тяжкие, и висцеральный реализм, и всё такое прочее, и сначала мы считали, что это шутка, а потом поняли, нет. И когда поняли, то — одни по инерции, кому-то другому невозможное вдруг показалось возможным, третьи не хотели терять старый круг, — в общем, многие подхватили идею и сделались висцералистами, хотя никто к этому не относился всерьёз, если так уж взглянуть.

А у меня к этому времени стали появляться новые друзья в университете, я всё реже сталкивалась с Артуро, с его знакомыми. По-моему, единственная, кому я ещё звонила и с кем изредка встречалась, была Мария, но и с Марией отношения стали натянутые. Но я оставалась более-менее в курсе всего, чем занимался Артуро, и про себя думала: это же надо, какой же фигнёй у человека голова забита, и главное, он во всё это верит. Однажды, когда не спалось, пришла странная мысль: а ведь он пытается всем этим что-то сказать, мне сказать. Не уходи, ведь я могу столько всего, останься со мной. И я поняла, что он страшный человек, на самом-то деле. Потому что накручивать себя — это одно, а накручивать всех вокруг — это уже другая история. Весь этот висцеральный реализм — песнь любви, как при лунном свете надрывается в серенадах ошалевшая птица, всё это, в общем-то, пошло и лишено всякого смысла.

Но сказать я хотела другое.

Фабио Эрнесто Лохьякомо, редакция журнала «Ла Числа», ул. Независимости на углу с Луис Мойа, Мехико, март 1976 года. Я приехал в Мексику в ноябре 1975 года, пожив во многих других странах Латинской Америки, где, в общем-то, бедствовал. Мне было двадцать четыре, и я почувствовал, что в моей судьбе назревает перелом, Это чисто латино-американское явление, не хочу искать других объяснений. Пока я слонялся в Панаме, узнал, что выиграл премию «Каса де лас Америкас» среди поэтов. Я очень обрадовался. У меня не было ни гроша, а на премиальные я покупал билет в Мексику и оставалось немного на жизнь. Что здесь самое любопытное, в тот год я не подавал на конкурс в «Каса де лас Америкас». Это чистая правда. Годом раньше я действительно послал книжку, не удостоившуюся даже «почётного упоминания». А в тот год вдруг получил уведомление, что выиграл, и даже деньги. После первого уведомления я подумал, что брежу. Просто голодные глюки. Случается, когда так долго не ешь. Потом я подумал, что это какой-то другой Лохьякомо, обычное совпадение: просто другой Лохьякомо, и тоже из Аргентины, и ему тоже двадцать четыре, и он тоже написал книгу стихов под тем же названием. В Латинской Америке и не такое случается, нет смысла ломать себе голову, ища разумных объяснений там, где их может не быть. Но мне повезло, получивший премию оказался мной, остальное неважно, в «Каса де лас Америкас» потом бормотали, что книга завалялась с прошлого года, и так далее.

Таким образом, мне удалось приехать в страну, поселиться в Мехико, и вскорости я получил телефонный звонок от какого-то чувачка, который сказал, что желает взять у меня интервью или что-то такое — я так понял, — что интервью. Я согласился, конечно, я тогда мучился от одиночества, от неприкаянности, не знал ни одного из их начинающих поэтов, поэтому интервью, или там что угодно, казалось мне верхом мечтаний. Отправился я в тот же день и по прибытии в назначенное место обнаружил, что, кроме меня, поэтов там будет четверо, и это не интервью, а дискуссия для публикации в одном из лучших мексиканских журналов, которая должна пройти в виде трёх диалогов — один с мексиканцем, один с чилийцем, один с аргентинцем (то есть со мной), а лишние два мексиканца будут сидеть и слушать. Тема: здоровое развитие новой латиноамериканской поэзии. Хорошая тема. Я сказал, я готов, давайте приступим, нашли такое кафе, чтобы более-менее тихо, сели, поехали.

[20] Убойный, самоубийственный, суицидальный.