Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.
Я быстро заметил, что им мешаю. Друг с другом Марии и Лупе было о чём посудачить, я же не понимал ни слова. Мне казалось, они говорят чуть ли не о погоде — ан нет, про злодея и сутенёра Альберто.
Когда я вернулся во флигелёк, силы покинули меня. Я даже не стал зажигать свет.
Я на ощупь дошёл до постели Марии, ведомый единственно слабым светом, который падал то ли из большого дома, то ли с патио, то ли от луны, даже не знаю, не раздеваясь свалился ничком и немедленно заснул.
Неизвестно, который был час и сколько я так пролежал, знаю только, что вдруг стало очень хорошо, и когда я проснулся, было ещё темно и со мной была женщина. Я не сразу понял, что это не Мария. Несколько секунд я продолжал считать, что сплю и мне снится, что я заблудился в кварталах где-то рядом с Розарио. Я стиснул её и во тьме стал искать её лицо. Это была Лупе, она улыбалась, как довольный паук.
Новый год отпраздновали, что называется, в кругу семьи. Весь день заглядывали старые друзья. Не в чрезмерных количествах. Один поэт, два художника, архитектор, младшая сестра сеньоры Фонт, отец почившей Лауры Дамиан.
Посещение последнего сопровождалось целым рядом таинственных, видно, давно заведённых ритуалов. Квим был в пижаме, небритый, сидел в гостиной, смотрел телевизор. Открывал я, и первым в дверь вплыл огромный букет красных роз, сеньор Дамиан застенчиво и неуклюже всучил его мне, поскорей от него избавляясь. Пока я носил цветы в кухню и искал вазу или куда бы ещё их пристроить, краем уха я слышал, как он жалуется Квиму на тяготы повседневной жизни. Потом заговорили про праздники. Разве это праздники, сказал ему Квим, то ли дело раньше… Факт, сказал отец Лауры Дамиан. Что верно, то верно. Раньше всё было лучше, сказал ему Квим. Это мы, наверно, стареем, сказал отец Лауры Дамиан. В ответ, неожиданно, Квим произнёс: не знаю, как ты живёшь. На твоём месте я бы давно уже умер.
Последовало продолжительное молчание, в которое врывались лишь отдалённые реплики сеньоры Фонт и её дочерей — на заднем дворике набивали пиньяту[19],— а потом отец Лауры Дамиан издал всхлип. Не в силах сдержать любопытства, я потихоньку прокрался из кухни… Напрасная предосторожность, меня бы никто не услышал, так эти двое были поглощены друг другом — Квим, нечёсаный, драный, синяки под глазами, тапочки на босу ногу, привстав (эти голые ноги аристократической формы, совсем не такие, как, скажем, у дяди), и рядом сеньор Дамиан, плачущий в три ручья, как принято выражаться, да и не только как принято — если не в три, то тогда точно в два совершенно буквальных ручья по щекам, заливающих за подбородок, покрывших ему всё лицо, он стиснул руки, погрязши в кресле напротив. А где Анхелика, спросил он. Утри сопли сначала, сказал ему Квим. Сеньор Дамиан вытащил из кармана платок, вытер глаза, потом щёки и высморкался. До чего трудно жить, сказал он, поднимаясь рывком и, как во сне, направляясь в сторону ванной. Пройдя мимо, он, кажется, даже меня не заметил.
По-моему, потом я пошёл помогать сеньоре Фонт с готовкой — наш новогодний стол в последнюю ночь 1975-го года. Она долдонила, это традиция, мы каждый год собираем друзей, я готовлю, хотя в этот раз настроения нет, праздника не ощущается, но мы должны как-то взять себя в руки. Я сказал ей, что здесь отец Лауры Дамиан. Альварито нас не забывает, сказала она, ему нравится, как я готовлю. А что у нас будет сегодня? — спросил её я.
— Как получится, друг мой. Наверно, я сделаю моле и пойду спать, не хочется даже сидеть за столом. В этот раз… что мне праздновать?
Взглянув на меня, она вдруг засмеялась. Я подумал, у этой женщины с головой не в порядке. Потом снова настойчиво зазвонил звонок, и сеньора Фонт, выждав несколько длинных секунд, велела пойти посмотреть, кто пришёл. Проходя сквозь гостиную, я обнаружил, что Квим и отец Лауры Дамиан, каждый со своей рюмкой, всё так же сидят на диване и смотрят уже следующую телевизионную программу. Новоприбывший оказался поэтом-деревенщиком. По-моему, он был пьян. Он спросил, где сеньора Фонт, и немедленно двинулся в патио, минуя гостиную и печальное зрелище Квима с отцом Лауры Дамиан. Там, в патио, сеньора Квим так и стояла среди своих пёстрых гирлянд и мексиканских флажков из бумаги. Я поднялся в комнату Хорхито и уже оттуда наблюдал, как поэт-деревенщик всплёскивает руками.
Зато телефонные звонки лились в изобилии. Первой позвонила некая Лорена, поэтесса и бывшая висцералистка. Она хотела пригласить Марию с Анхеликой на Новый год. Потом позвонил поэт-пасовец. Потом танцор по имени Родольфо, который потребовал Марию, но она подойти отказалась и попросила сказать, что её нет дома. Я машинально сказал, но удовольствия не получил, будто вся ревность моя испарилась куда-то — хорошо бы, чтоб и вправду так, ревновать совершенно без пользы. Потом позвонил главный архитектор того бюро, где работает Квим. Я удивился, что после разговора с Квимом тот захотел Анхелику. Когда Квим попросил меня подозвать Анхелику, я увидел у него в глазах слёзы, и, пока Анхелика разговаривала, а точнее слушала по телефону, он мне сказал, что на этой проклятой земле нет ничего осмысленнее и прекраснее, чем ремесло поэта. Цитирую дословно. Чтобы не усугублять, я подтвердил. (Я сказал «правильно, Квим». Вот болван, как ни взгляни.) Потом сидел во флигельке у девчонок, болтали с Марией и Лупе, а правильней было б сказать, болтали Мария и Лупе, а я только слушал вполуха и думал, когда и как кончится наше осадное положение.
Что касается постельного приключения с Лупе, всё так и осталось окутано тайной, но, правду сказать, давно я так не отрывался. В час дня состоялся некий условный обед: сначала кормили Хорхито, Лупе с Марией, меня, а потом, в полвторого, за стол сели сеньора Фонт, Квим, отец Лауры Дамиан и поэт-деревенщик с Анхеликой. Я мыл посуду и слушал, как этот поэт-деревенщик грозится выйти и потолковать с Альберто и как потом сеньора Фонт говорит: Хулио, только без глупостей! Потом все ели в гостиной десерт.
Днём принял душ.
Оказалось, что я весь в засосах, но кто их оставил? Лупе? Розарио? Уж во всяком случае не Мария, и от этой мысли мне сделалось больно и грустно, хотя не так невыносимо больно и грустно, как было когда-то. На груди, прямо под левым соском, красуется целая слива. На ключице созвездие мелких царапин. И целая россыпь отдельных следов по плечам.
Выйдя, застал остальных пьющими в кухне кофе — одни стояли, другие сидели. Мария попросила Лупе рассказать всем ту историю, как Альберто чуть не удавил постороннюю шлюху своим страшным членом. Слушали, как зачарованные. Иногда прерывали рассказ, восклицая: какой придурок! какие придурки! «Ну это уже ни в какие ворота не лезет!» (Анхелика? сеньора Фонт? женский голос), а Квим говорил отцу Лауры Дамиан: ты теперь понимаешь, с каким контингентом мы имеем дело?
В четыре часа деревенщик ушёл, но зато появилась сестрица сеньоры Фонт. Это сразу ускорило дело по приготовлению пищи.
Где-то между пятью и шестью участился поток телефонных звонков — в основном все звонили сказать, что не смогут прийти отмечать Новый год. В полседьмого сеньора Фонт заявила «довольно!», заплакала и заперлась наверху, у себя в спальне.
В семь часов, с помощью Марии и Лупе, сестра сеньоры Фонт накрыла на стол и начала расставлять закуски, но обнаружила, что многого не хватает, и отправилась покупать. По дороге к двери Квим задержал её и на несколько секунд завёл к себе в кабинет. Выходя, сестра держала в руке конверт (надо думать, с деньгами), а сеньор Фонт кричал вслед: убери в сумочку, от этих, в жёлтом «камаро», всего можно ждать. Поначалу сестра не отреагировала, но, открыв дверь, уже на пороге, всё-таки убрала. Я и Хорхито на всякий случай её проводили до самой калитки. Жёлтый «камаро» стоял как ни в чём не бывало, и его обитатели даже не пошевелились, когда сестра сеньоры Фонт прошла мимо них в сторону улицы Куэрнавака.
В девять мы сели за стол. Не пришло большинство приглашённых, явилась одна пожилая сеньора (по-моему, двоюродная Квимова сестра), высокий худой персонаж (сказали, что он архитектор — бывший, как он поспешил уточнить) и два художника, вовремя не сообразившие, что происходит в доме. Сеньора Фонт появилась из спальни в нарядах, с сестрой — очевидно, сестре было мало накрыть на стол, докупить, доготовить, в последний момент она ещё и ворвалась в спальню сеньоры Фонт, чтобы её одеть. Лупе, всё больше мрачневшая по мере приближения Нового года, вдруг заявила, что она, случайно затесавшийся человек, не должна сидеть за столом и она поест в кухне, Мария категорически запретила, и в конце концов, после перепалки, из которой, откровенно говоря, я не понял ни слова, она села вместе со всеми.
Меня удивило, как пошло застолье.
Встал Квим и сказал, что сейчас предложит тост. Я думал, тост за жену, какое неслыханное мужество она проявила в сложившихся обстоятельствах, но тост оказался за меня! Был упомянут мой возраст, стихи, дружба с его дочерьми (говоря это, он посмотрел на отца Лауры Дамиан, и последний кивнул), с ним самим, наши беседы и неожиданные столкновения на улицах Мехико, а свою речь (на самом деле довольно короткую, хотя мне показалось, что она продолжается вечность) он закончил просьбой, обращаясь лично ко мне — когда я вырасту и стану взрослым, ответственным человеком и гражданином, не судить его слишком строго. Он замолчал и залился краской стыда. Мария, Анхелика, Лупе зааплодировали. Сбитые с толку, зааплодировали и художники. Хорхито залез под стол, чего, очевидно, никто не заметил. Сеньора Фонт, на которую я взглянул краем глаза, по-моему, смутилась не меньше моего.
Несмотря на столь многообещающее начало, проводы старого года прошли в грустном молчании. Сеньора Фонт и сестра подавали на стол, Мария едва прикасалась к еде, Анхелика погрузилась в молчание — скорее томное, чем по-настоящему мрачное, — Квим с отцом Лауры Дамиан поворачивались иногда к архитектору, который с Квимом не соглашался, но мягко, и вообще имел вид довольно отсутствующий; два художника разговаривали только между собой, только изредка обращаясь к отцу Лауры Дамиан (у меня сложилось впечатление, что он собирает предметы искусства), Мария и Лупе — единственные, кто в начале вечера был хоть как-то склонен к веселью, — в конце концов встали и тоже стали носить тарелки на стол, а потом окончательно пропали в кухне. Так проходит вся слава земная, сказал мне Квим с другого конца стола.
В этот момент кто-то позвонил в дверь, и мы все подскочили. Мария и Лупе высунули головы из кухни.
— Откройте же кто-нибудь, — сказал Квим, но никто не двинулся.
С места поднялся я.
В саду было темно, за решёткой я разглядел два силуэта.
Я подумал, что это Альберто с откупленным полицейским.
Вопреки всякой логике я испытал прилив желания с ними подраться и решительно направил шаги в ту сторону. Но, приблизившись, я обнаружил, что это Улисес Лима с Артуро Белано. Они не сказали, зачем они здесь. Они не удивились, увидев меня. Помню, что я подумал: мы все спасены!
Наготовлено было столько, что Улисеса и Артуро тут же усадили за стол, и сеньора Фонт принялась их кормить, пока остальные ели десерт и болтали между собой. Когда эти двое наелись, Квим их повёл в кабинет. Отец Лауры Дамиан пошёл вслед за ними.
Через короткое время Квим высунулся из приоткрытой двери кабинета и позвал Лупе. Те, кто остался в гостиной, вели себя как на поминках. Мария вызвала меня в патио переговорить. Мне показалось, она говорит со мной очень долго, но в действительности разговор продолжался не больше пяти минут. Это ловушка, сказала она. Потом мы вдвоём вошли в кабинет её отца.
[19] Ярко раскрашенная полая игрушка из папье-маше, керамики или бумаги, которая набивается конфетами, хлопушками и маленькими вещицами. На дни рождения и другие праздники её подвешивают, разбивают палкой и разбирают посыпавшиеся во все стороны подарки.