Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

— Ну это уж слишком сказано, Квим, — возразил я. — Конечно, кто-то получает на лапу за то, что они закрывают глаза, но уж прямо «держит»…

— Запомни раз и навсегда; все проститутки города Мехико, как и все проститутки страны работают на полицейских, — заявил Квим и добавил немного погодя: — Так что тут каждый сам за себя, никто нам не поможет.

На Детях-Героях он поймал такси и заставил меня пообещать, что завтра я зайду к ним, чем раньше, тем лучше.

К Фонтам я не ходил. Весь день трахался с Розарио.

Проходя по Букарели, столкнулся с Хасинто Рекеной.

Купили два куска пиццы у гринго. Пока ели, он рассказал, что Артуро устроил первую чистку в рядах висцеральных реалистов.

Я похолодел. Я спросил, сколько человек выкинули. Пятерых, сказал Рекена. Надеюсь, не меня, сказал я. Нет, тебя нет, сказал Рекена. Я вздохнул с облегчением. Чистке подверглись Панчо Родригес, Дивношкурый и ещё трое мне не знакомых.

Пока я развлекался в постели с Розарио, подумал, что в авангарде мексиканской поэзии произошёл первый раскол.

Угнетён страшно, но пишу и читаю как паровоз.

Нужно признать, что в постели с Розарио лучше, чем с Марией.

Но в кого из них я влюблён? Вчера всю ночь шёл дождь. Внешние переходы и лестницы дома струились, словно какой-нибудь Ниагарский водопад. Трахал Розарио, осуществляя подсчёт. Поразительная женщина, но для чистоты эксперимента говорить ей об этом не стоит. Она кончила пятнадцать раз. Первые несколько раз затыкая себе рот рукой, чтобы не перебудить всех соседей. Последние несколько раз я боялся, что у неё будет разрыв сердца. Иногда она как бы впадает в моих руках в обморок, в другие разы выгибается, будто кто-то невидимый так и щекочет её вдоль позвоночника. Я кончил три раза. Мы вышли на галерейку умыться потоком дождя, хлещущим сверху, с другой галерейки. Что странно, мой пот горячий, а у Розарио — ледяной, как у рептилии, и на вкус кисло-сладкий (мой откровенно солёный). В общей сложности мы занимались любовью четыре часа. Потом Розарио меня вытерла, вытерлась сама, в один миг привела в порядок комнату (невероятно, какая она расторопная и домовитая) и улеглась спать, потому что завтра работать. Я сел за стол и написал стихотворение под названием «15/3». Потом начал читать Уильяма Берроуза и читал до рассвета.

Сегодня трахался с Розарио с двенадцати ночи до полпятого утра и опять считал. Она кончила десять раз, а я два. А общего времени ушло больше, чем вчера. Между двумя новыми стихотворениями (пока Розарио спала) сделал несколько математических вычислений. Если за четыре часа ты кончаешь пятнадцать раз, за четыре с половиной часа должно получиться не десять, а восемнадцать. И то же со мной. Неужели всё уже превратилось в рутину?

Дальше Мария. Каждый день о ней думаю. Так бы хотелось увидеть её, заняться с ней сексом, болтать, хоть бы по телефону, но в самый ответственный момент я не могу сделать шаг ей навстречу. И потом, когда трезво оцениваю свои постельные отношения с ней и Розарио, не могу не признать, что Розарио мне больше подходит. Я с ней хоть чему-то учусь!

Сегодня трахался с Розарио с трёх до пяти дня. Она кончила два раза, может быть, три, пусть точное число останется для меня загадкой. Я — два. До того, как она ушла на работу, рассказал ей историю с Лупе. Вопреки моим ожиданиям, эта женщина ничуточки не пожалела ни Лупе, ни Квима, ни даже меня. Я и про Альберто тоже рассказывал и тут она отнеслась с пониманием, если в чём и упрекнула (не то чтобы резко), так это что он гонит её на улицу. Когда я сказал, что Альберто опасен и можно ждать самых тяжёлых последствий, если он разыщет Лупе, она отвечала, что женщина, оставившая своего мужика, и не того заслуживает.

— Миленький мой, ты за них не волнуйся, — сказала она. — Это их дело, а у тебя, слава Богу, есть в жизни любовь и опора.

Заявление Розарио меня огорчило. На миг я представил чужого, незнакомого Альберто с огромным членом, огромным ножом и свирепой рожей и подумал, что, увидев его на улице, Розарио бы на него повелась. И ещё, что он каким-то образом встал между мной и Марией. На миг, как я говорю, я представил этого Альберто и как он меряет член кухонным ножом, и какая-то будто мелодия, очень знакомая, но не могу сказать точно, какая, влетела ко мне вместе с воздухом ночного города через окно (нехорошая, грозная) и посеяла грусть и тоску.

— Не вешай носа, любимый, — сказала Розарио.

Ещё я представил Марию в постели с Альберто. Вот уж кто отхлестал бы её до посинения. И Анхелику в постели с Панчо Родригесом (слава богу, хоть из реальных висцералистов его выкинули!). Марию с Дивношкурым. Альберто с Анхеликой и Марией. Альберто, вставляющего Каталине О'Хара. Вставляющего Квиму Фонту. И на прощанье блеснуло, как сказал бы поэт-классицист, виденье Альберто над месивом тел, обдающего их своей спермой такой густоты и окраски, что её можно принять за кровь, а то и за дерьмо, и как будто я сам в этом месиве и неподвижен, как статуя, как бы мне ни хотелось спасаться, бежать по другой стороне и укрыться в пустыне.

Сегодня отправился к дяде на работу и заявил ему:

— Дядя, я живу с женщиной. Поэтому дома я ночевать больше не буду. Но вы с тётей, пожалуйста, не волнуйтесь, я буду и дальше учиться, чтобы получить диплом. В остальном у меня всё нормально. Питаюсь я хорошо. С полдником.

Дядя взглянул на меня, не приподнявшись из-за стола. — А на что, интересно, ты собираешься жить? Ты что, работу нашёл, или она тебя содержит?

Я сказал, что пока не знаю, на данный момент на расходы и вправду даёт Розарио, но много я и не трачу.

Он спросил, что это за женщина, с которой я живу. Чем занимается. Я объяснил, слегка затушевав прозаичные аспекты ремесла подавальщицы в баре. Он хотел знать, сколько ей лет. Начиная с этого момента, вопреки моим изначальным намерениям, пошла одна ложь. Я признал, что Розарио целых восемнадцать — при том, что я почти твёрдо уверен, что не меньше двадцати двух, может, даже и двадцать пять, хотя говорю навскидку, я у неё никогда не спрашивал (по-моему, узнавать возраст у женщины неприлично, пока сама не скажет).

— Прошу тебя об одном, — сказал дядя, — держи ухо востро и не будь дураком, — и выписал чек на пять тысяч песо.

Когда я уходил, он вырвал из меня обещание сообщить тёте хотя бы по телефону.

Я сходил в банк, получил деньги с чека, прошёлся по центру, по книжным. Заглянул в кафе «Кито». В первый раз никого не встретил. Поел и вернулся в квартиру Розарио, где допоздна писал и читал. Вечером снова пошёл и застал Хасинто Рекену, умирающего со скуки. Он уверяет, что все висцеральные реалисты кроме него боятся совать сюда нос. Никому не охота столкнуться с Артуро Белано, хоть страхи напрасны — уже много дней, как чилиец здесь не появляется. Если верить Рекене (а он изо всех висцеральных реалистов самый уравновешенный), Белано продолжает выгонять народ из объединения. Улисес Лима скромно держится на втором плане, но, по всей видимости, одобряет. Я спросил, кого на этот раз погнали. Он назвал двух поэтов, с которыми я не знаком, плюс Анхелику Фонт, Лауру Хауреги и Софию Гальвес.

— Трёх девок погнал! — вскрикнул я (не смог удержаться).

На очереди стоят Монтесума Родригес, Каталина О'Хара и он. Ты, Хасинто?! Ну да, у Белано гвоздь в жопе, отрезал Хасинто. А я? Нет, о тебе пока речь не шла, сказал Хасинто с сомнением в голосе. Я спросил, чем Белано мотивирует исключение членов. Неизвестно. Рекена настаивает на своей первой версии: Белано временно помешался. Затем он принялся втолковывать мне (хотя это я знал без него), что Бретон{33} в своих экзерсисах тоже проходил эту опасную стадию. А Белано считает, что он Бретон, сказал Рекена. Все крёстные отцы мексиканской поэзии считают, что они Бретоны, вздохнул он. А что говорят исключённые? Может, им создать новое объединение? Рекена засмеялся. Большинство исключённых, сказал он, даже не знают, что их исключили! А тем, кто знает, весь этот висцеральный реализм давно пофигу! Можно сказать, Артуро их освободил ото всех обязательств.

— Кому это пофигу? Панчо? Дивношкурому пофигу? — Этим двоим, может быть, и не пофигу. А остальные — балласт, им же только и легче ни в чём не участвовать. Теперь они могут спокойно встать в ряды деревенщиков или приспешников Паса.

— Мне кажется, Белано ведёт себя не очень демократично, — сказал я.