Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

— Нет, лучше ты. Если я прочитаю сама, ничего не пойму.

Я взял наугад из последнего и прочитал ей.

— Жаль, я не понимаю, но всё равно спасибо.

Я подождал, не пригласят ли в подсобку, однако Розарио не Бригида, даже я это понимаю. Я задумался о пропасти, отделяющей читателя от пишущего, и как-то незаметно впал в глубокую тоску. Розарио, отлучавшаяся к другим столикам, снова вернулась.

— А Бригиде ты тоже писал? — спросила она, посмотрев мне в глаза и прижавшись ногами к краю стола.

— Нет, только тебе, — сказал я.

— Мне уж насплетничали, что тут было на днях.

— А что тут было на днях? — спросил я с холодком. Дружелюбно, но я постарался, чтоб был холодок.

— Бедняжка Бригида плакала из-за тебя.

— Как это? Ты сама видела?

— Все видели. Вскружил ты ей голову, сеньор поэт. Что-то в тебе, наверно, такое есть, что не устоять.

Она вогнала меня в краску, но было приятно.

— Да что во мне… так уж… — пробормотал я. — Она тебе что-нибудь говорила?

— Она много чего говорила. Хочешь, чтоб я тебе пересказала?

— Давай, — сказал я без особой уверенности, что хочу знать сокровенные тайны Бригиды. Хотя тут же себя упрекнул: неблагодарная тварь, человек так легко забывает хорошее, что ему сделали.

— Не здесь же я буду рассказывать, — сказала Розарио. — Погоди, меня скоро отпустят на целый час. Знаешь, где пиццерия, которую держит гринго? Жди меня там.

Я сказал, хорошо, и вышел из «Веракрусского перекрёстка». На улице сделалось облачно, сильный ветер подгонял прохожих, некоторые прятались у входа в магазины. Проходя мимо кафе «Кито», я заглянул и не обнаружил никого из знакомых. На минуту подумал снова позвонить Марии, но удержался.

Пиццерия была полна народу, все, стоя, ели куски, которые лично резал сам этот гринго огромным кухонным ножом. Понаблюдав, как он это делает, через некоторое время я заключил, что место доходное, и обрадовался за гринго — он мне понравился. Он всё делал сам: месил тесто, клал помидоры и моцареллу, засовывал в печь, разрезал, выдавал посетителям, толпившимся у стойки, опять делал пиццу, и всё повторялось в том же порядке. Единственное, чего он не делал, так это не брал с покупателей деньги и не давал сдачи. Этим занимался парнишка лет пятнадцати, с очень короткими тёмными волосами, он всё время тихонько переспрашивал что-то у гринго, как будто не знает, что сколько стоит, или не умеет считать. Потом я подметил ещё одну любопытную деталь. Гринго не расставался с кухонным ножом.

— А вот и я, — сказала Розарио, потянув меня за рукав.

На улице она выглядела совершенно иначе, чем в «Веракрусском перекрёстке». Лицо было менее определённо, черты как-то подвижней, прозрачней, как будто в толпе она сразу растает.

— Давай прогуляемся, а потом ты меня чем-нибудь угостишь, окей?

Мы пошли в направлении Реформы. Переходя через дорогу, Розарио взяла меня под руку, я не сопротивлялся.

— Я хочу, чтоб тебе со мной было как с матерью, — вдруг сказала она, — только ты не бойся, я всё же не шлюха вроде Бригиды, я правда хочу тебе чем-то помочь, заботиться о тебе, всегда быть с тобой рядом, любимый. Даже когда ты прославишься.

Она сошла с ума, подумал я, но вслух ничего не сказал, а едва улыбнулся.

Всё усложняется больше и больше. Происходят ужасные вещи. По ночам я просыпаюсь от собственного крика. Мне снится женщина с коровьей головой. Глаза её, не отрываясь, смотрят в лицо. На самом деле с укором — трогательно и печально. В довершение всех бед дядя устроил короткий «мужской» разговор. Заставил поклясться, что я не сижу на наркотиках. Ладно, поклялся, что нет, не сижу. Никаких, никогда? — спросил дядя. В каком смысле? — переспросил я. То есть как в каком смысле! — взревел дядя. Ну так, в каком смысле? Скажи мне конкретно, что ты имеешь в виду, — уточнил я, отползая в свою раковину, как улитка. Вечером звонил Марии. Её не было дома, немного поговорил с Анхеликой. Как дела? — спросила она. Да так, не особо, — признался я, — а если уж честно, то плохо. Ты что, заболел? — спросила Анхелика. Нет, но всё время на нервах. Я тоже неважно, — сказала Анхелика, — и по ночам мне не спится. Мне хотелось задать ещё пару вопросов как недавнему девственнику недавней девственнице, но я не задал.

Ужасно, но всё продолжается: видения, кошмары, импульсивные желания, которым невозможно сопротивляться. Как когда мне было пятнадцать лет и я не мог перестать заниматься онанизмом. Три раза в день! Пять раз в день! И всё мало. Розарио хочет пожениться. Я объяснил, что против института брака. Она засмеялась, не хочешь — не женись, я просто хочу быть с тобой, жить с тобой ПОСТОЯННО. Жить со мной? — спросил я. — То есть как, В ОДНОМ ДОМЕ? Ну да, в одном доме, а если реально — то в одной КВАРТИРЕ, дом нам НЕ ПОТЯНУТЬ ПО ДЕНЬГАМ. Я готова с тобой где угодно, в любой норе, я человек БЕЗ ЗАПРОСОВ. Лицо у неё разгорелось, не знаю, от духоты или от убеждений. В первый раз всё случилось у неё дома, в убогом микрорайоне Мерсед Бальбуэна в нескольких шагах от Кальсады де ла Вига. Там всё увешано фотографиями киноактёров и открытками с изображением Веракруса, прикноплёнными к стенке.

— Я у тебя первая? — спросила Розарио.

Не знаю зачем, я ответил да.

Плыву по течению волн. Сегодня без приглашения и без предупреждения заявился к Каталине О'Хара. Застал её совершенно случайно, она только что вошла в дом, глаза красные, верный признак. Сначала меня не узнала. Я спросил, почему плакала. С личной жизнью проблемы, сказала она. Я едва успел прикусить язык, чтоб не вставить: если что, то я полностью к твоим услугам. Выпили по чуть-чуть виски (оттягивает, сказала Каталина), поехали в детский сад за мальчиком. Она водит как камикадзе, меня укачало в машине. На обратном пути играл с малышом на заднем сиденье, Каталина спросила, хочу ли я посмотреть картины. Ответил да. В результате усидели полбутылки, Каталина уложила ребёнка и опять в слёзы. Даже не думай, сказал я себе, она взрослая женщина, МАТЬ. В голову закралась мысль о могилах, попробовать секс на могильной плите или там спать в могиле. По счастью, тут очень быстро пришла художница, с которой они на двоих снимают дом со студией, и мы занялись приготовлением ужина. Подруга Каталины тоже разошлась с мужем, но, в отличие от Каталины, не парится. Ели, рассказывали анекдоты. Художнические анекдоты. Никогда раньше не слышал, чтоб женщина так хорошо рассказывала анекдоты (жалко, что я всё забыл). Потом, ни с того ни с сего, заговорили об Улисесе Лиме и Артуро Белано. Каталинина подруга утверждает, что их ищет поэт двухметрового роста, весящий за сто кило, племянник какого-то функционера в УНАМе, чтобы набить им морду. Вот они и пропали. Каталине О'Хара эта версия показалась неубедительной: она считает, что наши друзья откапывают следы Сесарии Тинахеро в библиотечных архивах и букинистических магазинах. Выйдя оттуда часов в двенадцать ночи, поймал себя на мысли, что идти больше некуда. Позвонил Марии с намерением выложить правду про похождения с Розарио (я бы и про Бригиду признался) и попросить прощения, но после долгих гудков к телефону так никто и не подошёл. Семья Фонтов пропала в полном составе. Тогда я пошёл на юг, в сторону того квартала, где на чердаке проживает Улисес Лима. Когда там никого не оказалось, двинулся обратно в центр, в сторону улицы Букарели. Прежде чем войти в «Перекрёсток», заглянул в окно кафе «Амарийо» (в «Кито» уже было закрыто). За столом увидел Панчо Родригеса. Тот был один, перед ним — наполовину недопитый кофе и книжка, рукой он придерживал страницу, чтобы не перелистнулась, на лице застыло выражение страдания. Если оно и сменялось, то лишь гримасами — через стекло было больно смотреть. То ли книга оказалась такого ужасного свойства, то ли зубы у него болели. В определённый момент он поднял голову и огляделся по сторонам, словно почувствовал, что за ним наблюдают. Я спрятался. Когда снова сунулся посмотреть, Панчо опять читал, и выражение страдания исчезло. В «Перекрёстке» шла смена Розарио и Бригиды. Первой меня заметила Бригида. Сквозь оскорбление на лице у неё написалась побитость отверженной женщины. Честное слово, я был убит! Страдает весь мир! Заказал текилу и, не дрогнув, выслушал всё, что она посчитала нужным мне высказать. Подошла Розарио и заявила, что ей не нравится, как я притулился у стойки на виду у всех и стоя пишу — как какой-то сиротка! Я ответил: все столики заняты, — и продолжал писать. Стихотворение называется «Страдают все». Пусть глазеют.

Вчера вечером действительно произошло нечто ужасное. Я сидел в «Веракрусском перекрёстке» у стойки, попеременно писал то в дневник, то стихи (с жанра на жанр я перехожу без проблем), а в глубине бара, за стойкой, Бригида с Розарио крыли друг друга по матери, висельные алконавты с горячностью поддерживали то одну, то другую, так что в какой-то момент я утратил способность сосредоточиться и писать и решил свалить оттуда.