Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.
Улисес Лима и Лаура Дамиан когда-то планировали создать анархистскую группу, даже где-то остался набросок их учредительного манифеста. А ещё до того, лет в пятнадцать, Улисес пытался вступить в то, что тогда оставалось от партизанского отряда Лусио Кабаньяса.
Отец Квима Фонта, тоже Квим Фонт, родился в Барселоне и погиб в битве при Эбро.
Отец Рафаэля Барриоса состоял активным членом тайного профсоюзного движения железнодорожников, а умер от цирроза.
Родители Дивношкурого родились в Оахаке и, по словам того же Дивношкурого, умерли от голода.
Гулянка в доме Каталины О'Хара.
С утра говорил с дядей по телефону. Он спросил, когда я собираюсь вернуться домой. Постоянно, сказал ему я. После минуты неловкого молчания (он явно не понял ответ, но не хотел признаться) он спросил, во что я вляпался. Да ни во что, ответил я. Чтобы был вечером дома как миленький, сказал он, последний раз тебя предупреждаю, Хуан. На заднем плане рыдала тётя Мартита. Я пообещал. Спроси у него, он теперь наркоман? — на заднем плане потребовала тётя, но дядя отрезал «он тебя слышит», а спросил другое: есть ли у меня деньги. На автобус хватит, сказал я и прервал разговор.
На самом деле не было даже на автобус. Но впоследствии дела приняли неожиданный оборот.
У Каталины О'Хара собрались Улисес Лима, Белано, Мюллер, Сан Эпифанио, Барриос, Барбара Паттерсон, Рекена с подругой Хочитл, братья Родригесы, Дивношкурый, художница, с которой Каталина снимает мастерскую напополам, множество незнакомого люду, о некоторых я даже не слышал, одни выходили, другие входили, гость шёл нескончаемым тёмным потоком.
Когда входили мы с Марией и Анхеликой, дверь была открыта, и с порога мы увидели только братьев Родригесов, по очереди куривших косяк на ступеньке лестницы на второй этаж. Мы поздоровались и присели рядом. Похоже, нас ждали. Потом Панчо с Анхеликой поднялись наверх, а мы остались. Сверху лилась какая-то мракуха — музыка для успокоения нервов с щебетом птиц, кваканьем прочей живности, шумом то ветра, то моря, шагами в песке или в очень высокой траве, и всё это вместе давало чудовищный общий эффект, как заставка к фильму ужасов. Чуть позже подошёл Дивношкурый, чмокнул Марию в щёчку (я отвернулся, рассматривая стену с эстампами женских тел или, может быть, снов), а потом принялся болтать. Не знаю почему, наверное, от смущения, я почувствовал себя лишним (танцор Дивношкурый легко вошёл в общую волну с Марией), ушёл в себя и постепенно задумался обо всех утренних странностях, произошедших сегодня со мной в доме Фонтов.
Сначала всё шло самым естественным образом. Вместе с семейством я сел за стол в ожидании завтрака, сеньора Фонт — само дружелюбие, Хорхито даже не смотрит (ещё не проснулся), домработница поздоровалась как со своим (я явно ей симпатичен), то есть пока всё нормально, настолько нормально, что в какой-то момент я подумал, а не поселиться ли мне на всю жизнь у Марии во флигельке. Но потом появился Квим, и от одного его вида у меня побежали мурашки. Как будто ночью он вовсе не спал, а сейчас только вышел из камеры пыток или игорного дома, где собираются страшные люди, — волосы дыбом, глаза покраснели, небрит, в душе не был, руки чем-то измазаны, вроде бы пятнами йода, а на кончиках пальцев — чернила. Конечно, он даже не поздоровался, хотя я прогнулся в самых сердечных приветствиях. Жена и дочери ухом не повели. По прошествии нескольких минут я тоже перестал обращать внимание. В сравнении с нами со всеми, позавтракал Квим очень скудно: проглотил две чашки чёрного кофе и выкурил смятую сигарету, которую так, из кармана, и вытащил, без пачки, глядел на всех нас вызывающим взором — и в то же время невидящим. После завтрака он поднялся и пригласил меня следовать за ним. Ему, дескать, надо со мной поговорить.
Я взглянул на Марию, взглянул на Анхелику, не увидел на лицах ничего призывающего к неповиновению, и пошёл за ним.
Первый раз я вошёл в кабинет Квима Фонта и удивился его размерам — это была самая маленькая комнатка в доме. Повсюду фотографии и чертежи, прикнопленные к стенам и в беспорядке сваленные на полу. Единственная мебель — чертёжный стол и банкетка, занимающие практически всё пространство. Пахло табаком и потом.
— Проработал почти всю ночь, не мог сомкнуть глаз, — сказал Квим.
— Да? — спросил я с нехорошим предчувствием: ночью, услышав, как я перелезаю через забор, Квим выглянул в единственное крошечное окошко — а там мы с Марией… Ну сейчас мне достанется!
— Да, посмотри на мои руки, — сказал он.
Он вытянул руки на высоте груди. Они довольно-таки сильно дрожали.
— Архитектурный проект? — спросил я искательно, одновременно шаря глазами среди рулонов на столе.
— Нет, — ответил Квим, — для журнала, который готовят в печать.
Не знаю почему, но я сразу подумал (нет, я это знал так верно, будто он сам мне сказал), что речь идёт о журнале висцеральных реалистов.
— Я ещё покажу всем мерзавцам за нападки! — объявил он. — Ещё всем покажу!
Я подошёл к столу и изучил рисунки и схемы, медленно поднимая листочки, наваленные друг на друга одной беспорядочной кучей. Наброски к дизайну журнала представляли собой хаос геометрических фигур, исчирканный случайными буквами и цифрами. Не оставалось сомнений, что бедный сеньор входит в острую стадию заболевания.
— Ну как?
— Очень интересно, — пробормотал я.
— Мы ведь покажем этим мерзавцам, что такое настоящий авангард, а? И это, заметь, ещё стихов нету! А стихи ваши будут вот здесь.
Там, куда он ткнул пальцем, всё было исчерчено строчками якобы текста, в который, как в комиксе, вкраплялись типичные рисуночки: змеи, гранаты, ножи, черепа, скрещенные кости, миниатюрные атомные взрывики. Остальная страница являла тот полный сумбур представлений о графике и о дизайне, который терзал взбаламученную душу Квима Фонта.
— Смотри, это будет эмблема издания.
Змея (может, она улыбалась, но впечатление было такое, что корчится в муках) кусала свой хвост, просто впивалась — и сладко, и больно, — и взгляд её был точно прикован к глазам гипотетического читателя.
— Но ведь пока никто даже не знает, как будет называться журнал! — сказал я.
— Это неважно. Змея мексиканская, к тому же символ бесконечности. Ты читал Ницше, Гарсиа Мадеро? — внезапно спросил он.
Я неловко признался, что нет. Когда я, одну за другой, рассмотрел все странички журнала (их было больше шестидесяти) и уже приготовился уходить, Квим спросил, как идут мои отношения с его дочерью. Я сказал хорошо, с каждым днём, можно сказать, всё лучше, а потом замолчал.