Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.
— Сейчас нас увидят соседи и вызовут полицию, — сказал я. — Объясняйся потом, что мы не грабители.
— Плевать я хотел на соседей. Иногда бывает невредно разведать, что творится в доме у твоей девушки, — сказал Панчо.
— Ты видел, — сказал я, пропуская заявку Панчо мимо ушей, — ты видел, как пошевелилась вон та занавеска? По-моему, уже вызывают…
— Ты отымел Анхелику, сволочь? — спросил Панчо в упор, бросив рассматривать занавески в окнах соседних домов.
— Да конечно же нет, — успокоил его я.
Не знаю, поверил он или нет, только оба мы ретировались из района Кондеса — перелезли через ограду и пошли прочь.
Пока мы в молчании пересекали парк Эспанья, Паррас, парк Сан-Мартин, Теотиуакан, где в этот час появляются только домохозяйки, прислуга, бомжи, я всё обдумывал слова Марии о любви и особенно о тех любовных страданиях, которые ещё выпадут Панчо. Пока мы дошли до Повстанцев, Панчо полностью оправился и разговаривал о литературе, советовал, что почитать, старался отвлечься от мыслей об Анхелике. Мы повернули на Мансанийо, потом на Агуаскалиентес и пошли на юг по Меделлин, пока не дошли до улицы Тепехи. Там мы остановились у пятиэтажного здания, и Панчо позвал обедать.
Мы поднялись на лифте на последний этаж.
Там, вместо того, чтобы войти в квартиру, мы по лестнице полезли на крышу. Я увидел серое, но блестящее небо, будто после атомного взрыва, проходы, увешанные сушащимся бельём и уставленные бесчисленными горшками с цветами.
Семья Панчо занимала две комнаты на чердаке.
— Временно, — объяснил Панчо. — А там подкопим деньжат и купим дом.
Меня представили маме, донье Панчите, девятнадцатилетнему брату по имени Монтесума (он тоже поэт, одержимый Катуллом и профсоюзным движением), а также младшему, Норберто, ему пятнадцать лет, и он ещё ходит в школу.
Днём одна из их комнат служит столовой-гостиной, где телевизор, а по ночам превращается в спальню Панчо, Монтесумы, Норберто. Во второй составлен весь скарб — гардероб, холодильник, кухонная утварь (плитку днём выносят в коридор, готовить снаружи, а на ночь вносят), там же лежит матрас, на котором спит донья Панчита.
Когда мы сели есть, к нам присоединился ещё некто Дивношкурый, парень двадцати трёх лет, сосед по чердаку, который тоже представился как поэт и висцеральный реалист. Незадолго до моего ухода (я просидел там несколько часов, время так и летело) я переспросил, как его зовут, и он так естественно произнёс «Дивношкурый» (с большей уверенностью, чем я, когда произношу «Хуан Гарсиа Мадеро»), что на минуту я вообразил, что в каких-нибудь закоулках Мексиканской республики и впрямь проживает семья Дивношкурых, такая вот у них фамилия.
После еды донья Панчита села смотреть свои любимые сериалы, Норберто занялся уроками, разложив на столе учебники. Мы с Панчо и Монтесумой помыли в раковине посуду, и с этого места виднелся почти весь парк Де Лас Америкас, а за ним грозные глыбы медицинского центра, детской больницы, городской больницы — как будто с другой, да к тому же неправдоподобной, планеты.
— Если не обращать внимания на тесноту, здесь очень удобно, — сказал Панчо, — близко ко всему, самый центр города.
Дивношкурый, которого не только Панчо с братом (это было неудивительно), но и все вплоть до доньи Панчиты (!) звали просто Шкурый, позвал нас к себе, где, как он сказал, с последнего раза осталась заначка травы.
— Так чего же мы ждём? — спросил Монтесума.
В отличие от жилища Родригесов, комната Дивношкурого являла собой зрелище суровой наготы. Ни разбросанной одежды, ни кухонных принадлежностей, ни книг (Панчо и Монтесума бедны, но в их доме можно в самых неожиданных местах обнаружить томик Эфраина Уэрты{25}, Аугусто Монтерросо{26}, Хулио Торри{27}, Альфонсо Рейеса, уже упомянутого Катулла в переводе Эрнесто Карденаля{28}, Хайме Сабинеса{29}, Макса Ауба{30}, Андреса Энестросы{31}). Там были только подстилка, и стул, без стола, и хорошего качества кожаный чемодан, в котором он держал свои вещи.
Он жил один, хотя по некоторым словам Родригесов и самого Дивношкурого я понял, что незадолго до этого здесь обреталась женщина довольно грозного нрава с таким же ребёнком. Съехав, они забрали с собой большую часть мебели.
Какое-то время мы пыхали и любовались пейзажем (который, как я сказал, состоял в основном из очертаний больниц, множества крыш таких же, как наша, и неба с низкими облаками, медленно плывущими к югу), после чего Панчо принялся рассказывать, как он сегодня намыкался в доме Фонтов и неожиданно встретил меня.
Уже втроём меня основательно допросили, как я там оказался, — впрочем, не выпытав ничего нового, чего бы я уже не сообщил Панчо. В какой-то момент заговорили о Марий. Из множества недомолвок я понял, что у Дивношкурого был с Марией роман. А также что Дивношкурого не пускают в дом Фонтов. Я спросил почему. Мне объяснили, что сеньора Фонт застукала их во флигельке в самый неподходящий момент, В доме чествовали испанского писателя, прибывшего в Мексику с визитом, и посреди празднества сеньора Фонт повела писателя знакомиться со старшей дочерью. Войдя во флигелёк, они обнаружили, что свет погашен, но раздаются отчётливые и ритмичные звуки как бы ударов. Как следует не подумав (если б сеньора хоть каплю соображала, сказал Монтесума, она бы отправила писателя назад в дом, а уж потом разбиралась бы, что происходит во флигельке), — так вот, не подумав, сеньора Фонт включила свет. И с ужасом увидела, как Мария в одной рубашонке, со спущенными штанами, отсасывает Дивношкурому, а Дивношкурый ритмично шлёпает её то по попе, то спереди.
— «Шлёпал» — не то слово! — сказал Дивношкурый. — Как свет включили — а жопа вся красная! Я сам испугался.
— Зачем же ты шлёпал? — спросил я с негодованием.
Я боялся залиться краской.
— Что значит «зачем»? Потому что она так хотела, святая ты простота, — сказал Панчо.
— Трудно поверить, — отрезал я.
— И не такое бывает, — сказал Дивношкурый.
— Это всё из-за француженки, Симоны Даррье, — объяснил Монтесума. — Однажды Мария с Анхеликой взяли её на феминистское сборище, а потом она их просветила про секс.
— Какая Симона?! — спросил я.