Читать книгу «Дикие сыщики» онлайн.

Спустя долгое время, помню смутно (хотя вовсе не потому, что укурился, марихуану я почти не распробовал), но кто-то снова завёл разговор о Белано и его происхождении. Может быть, даже я сам. Все бросились обсуждать, а скорее злословить, за исключением двоих — меня и Марии. Мы с Марией устранились из разговора физически и морально — я слышал всё, что говорилось, но как бы издалека (эффект травки?). Также упоминался и Лима, его поездки в штат Герреро и в Чили за марихуаной, которую он продавал писателям и художникам города Мехико. Что ж, получается, Лима умудряется ездить через весь континент за травой? Все покатились со смеху. Наверно, я тоже хохотал, как все. И, наверное, громче, чем многие. Смех я услышал. Глаза у меня были при этом закрыты. Кто-то сказал: из-за Артуро Улисес и пашет, а всё теперь стало рискованно, эта фраза мне врезалась в память. Бедный Белано, подумал я, и Мария взяла меня за руку, мы побрели из флигелька, как когда Анхелика выкидывала нас на улицу и оставалась с Панчо, только теперь никакого Панчо в помине не было и никто нас не выкидывал.

А потом я, кажется, заснул.

Проснулся в три часа ночи. Рядом посапывал Хорхито Фонт.

Я вскочил. Кто-то снял с меня ботинки, брюки, рубашку. Я пошарил вокруг, стараясь не разбудить Хорхито. Сначала нашёл свой рюкзак с книгами и стихами, он валялся на полу в ногах кровати. Чуть подальше, на стуле, висели штаны и рубашка с курткой. А вот ботинок нигде не было. Я поискал под кроватью и нашёл только пару кроссовок, принадлежащих Хорхито. Тогда я оделся и стал думать, что лучше — зажечь свет или уйти без ботинок. Ничего не решив, подошёл к окну. Раздвинув занавески, убедился, что я на втором этаже. Вон тёмное патио и флигелёк сестёр Фонт за деревьями, слабо освещённый луной. Впрочем, быстро я понял, что он освещён не луной: это свет фонаря под окном, фонарь же подвешен снаружи, слева от кухни. Свет был скудный, я попытался разглядеть окно сестёр Фонт и ничего не увидел, только ветки и тени. Можно было вернуться в кровать и доспать до утра, но по некоторым причинам я решил этого не делать. Во-первых, ни разу ещё не было случая, чтобы я не явился домой ночевать, не предупредив дядю и тётю. Во-вторых, я боялся, что уже не усну. А в-третьих… мне было необходимо увидеть Анхелику. Зачем, не помню, но в тот момент я ощутил такую потребность немедленно видеть Анхелику — видеть, как она спит, свернуться калачиком в ногах постели, как пёс, как ребёнок (знаю, знаю, ещё одна чудовищная метафора, но ведь я именно так всё это и чувствовал!). Поэтому я прокрался к двери, мысленно попрощался с Хорхи-то — спасибо, братишка, за угол! — и, сам вдохновлённый словом «братишка», по-кошачьи выскользнул в коридор, который оказался чернее ночи и напомнил, как по ногам пробираешься в кинотеатре, когда фильм уже начался: всё скрипит на что ни наступишь, и тысяча глаз недовольно следит отовсюду, — вот так же и я пробирался на ощупь, по стенке, пока после долгих мучительных странствий (я опускаю детали, чего там возиться с деталями) не уткнулся в солидную лестницу, ведущую вниз со второго этажа. Уже оказавшись на ней, замер, как соляной столб, то есть я там белел, подняв руки, застывшие на полпути в жесте вдруг усомнившейся энергической решимости. Мне пришли в голову одновременно две мысли. Можно разыскать их гостиную, там телефон, позвонить домой, откуда сейчас методично изводят полицию. Альтернативно можно отправиться в кухню, которая по моим воспоминаниям находилась левее, рядом с маленькой столовой. Я взвесил все за и против и решил действовать самым нешумным путём, то есть постараться как можно быстрее выбраться из дома Фонтов. Не последнюю роль в этом решении сыграло вдруг открывшееся передо мной (во сне? наяву?) видение Квима Фонта, сидящего в темноте на разложенном кресле в облаке серно-красного дыма. Огромным усилием воли я заставил себя успокоиться. Пусть здесь стены не сотрясались от храпа, как в таких случаях у нас, но в доме явно все спали. Немножко помедлив, чтобы убедиться в отсутствии хотя бы непосредственной опасности, я снова отправился в путь. В этой части дома дорогу мне освещали отблески фонаря над патио, и я довольно скоро оказался на кухне. Там я наконец-то вздохнул с облегчением, закрыл дверь, включил свет и упал на стул, приходя в себя, как будто километр бежал в гору. Потом я открыл холодильник, налил полный стакан молока и сделал себе бутерброд ветчиной и сыром, заправив его найденным там же устричным соусом и дижонской горчицей. Затем обнаружил, что не наелся, и сделал второй бутерброд, на этот раз с сыром, салатом и маринованными корнишонами, болтавшимися в банке с разными перчиками (две или три разновидности). Этот второй бутерброд тоже мало помог, и я углубился в холодильник в поисках чего-нибудь посерьёзней. Сзади на полке я обнаружил пластиковый контейнер с остатками курицы, в другом контейнере было немножко риса, — наверно, всё это осталось от ужина, — я занялся поисками хлеба получше, хотелось хорошую булку, а не готовые ломтики для бутербродов. Найдя это всё, я разогрел себе ужин. Попить взял клубничный напиток «Лулу», который по вкусу больше напоминает гибискус. Я тихо ел в кухне, размышляя о будущем. Там мне брезжили бури, ураганы, наводнения и пожары. Затем помыл сковородку, тарелку и вилку с ножом, вытер стол и снял крючок с двери, ведущей на патио. Прежде чем выйти, я выключил свет.

Во флигельке было заперто. Я один раз стукнул в дверь и прошептал: «Анхелика!» Никто не ответил. Я обернулся. От вида лежащей на патио тени фонтана, бурлящего, как разъярённый зверь, я расхотел возвращаться в комнатку Хорхито. Я опять постучал, в этот раз погромче, подождал несколько секунд и решил изменить тактику, на несколько метров сдвинулся влево и кончиками пальцев побарабанил по холодному оконному стеклу. Мария, сказал я, Анхелика, Мария, откройте, это я. Подождал результата, но внутри не было никакого движения. В отчаянии, которое можно скорей описать как отчаянную решимость, я дотащился обратно до двери и сел, прислонившись спиной к косяку, глядя в ночь. Так и получится, как я, безумец, себе загадал: я свернусь у порога, как пёс (вымокший, выгнанный в непогоду пёс!), в ногах у сестёр, так меня и найдут. Хотелось плакать. Чтобы развеять мрачные мысли о ближайшем будущем, я принялся в голове составлять список книг, обязательных для прочтения, список стихотворений, обязательных для написания, а потом подумал, что если я здесь засну, то с утра первой меня, вероятно, заметит домработница, она и разбудит, избавив от позора быть обнаруженным сеньорой Фонт, её дочерьми или самим отцом-Квимом. Впрочем, если меня найдёт этот последний, утешил я самого себя, он, наверно, подумает, что я всю ночь охранял, верный рыцарь, мирный сон его дочерей. Если меня не турнут, а предложат чашку кофе, подумал я, то ещё ничего не потеряно, а если разбудят пинками и выставят без лишних слов, тогда я прощаюсь с последней надеждой, к тому же как я буду объяснять дома, что прошёл полгорода без ботинок? Эта последняя мысль, а может, и просто крайняя степень отчаяния подсознательно заставили меня удариться головой в дверь со всей силы. Так или иначе, знаю одно — в скором времени во флигельке зазвучали шаги. Через несколько мгновений дверь открылась, сонный голос шёпотом спросил, что я здесь делаю.

Это была Мария.

— Я без ботинок. Как разыщу, так уйду.

— Входи, — сказала Мария. — Только тихо.

Я пошёл, вытянув руки как слепой. Сразу на что-то наткнулся. Оказалось, это её кровать. Она приказала мне лечь, а сама пошла обратно (только тут я заметил, что это не флигелёк, а флигелище, такие там были пространства) и бесшумно заперла дверь, оставшуюся приоткрытой. Я не слышал, как она вернулась. Темнота была полная, хотя через несколько секунд — я не лёг, как приказано, а сидел на краю кровати — я смог различить контур окна за массивными складками льняных занавесок. Потом я почувствовал, что кто-то забирается в постель, возится, а потом — не знаю, сколько прошло времени, — я почувствовал, что этот кто-то приподнялся, возможно, на локте, и притянул меня к себе. По дыханию я догадался, что нахожусь в нескольких миллиметрах от марииного лица. Её пальцы пробежали по моему, от подбородка к глазам, закрывая их, как приглашение спать, но другая рука расстегнула ширинку и нащупывала мой член. Не знаю зачем, вероятно, от нервов, я заявил, что не спится. Понятно, мне тоже, сказала Мария. Дальше всё превратилось в одну череду конкретных действий, имён и глаголов, в пачку вырванных глав из учебника по анатомии, сложенных как лепестки, как попало, как выйдет. Я исследовал голое тело Марии, прекрасное голое тело, стараясь делать это беззвучно, хотя мне хотелось кричать, ликовать, забираясь в его ясные уголки и пространства, которым не находилось конца. Мария не сдерживалась, как я, она скоро стала постанывать, телодвижения, робкие, медленные поначалу, стали мало-помалу её раскрывать (на данный момент я не могу подобрать другого слова). Она стала направлять мою руку в места, куда та ещё не попала, по рассеянности, по неведению, и так в десять минут или меньше того я узнал, где у женщины клитор и как его трогают, гладят, терзают в известных пределах ласки и нежности, хотя сама Мария эти пределы всё время переступала: поначалу она держала мой член осторожно, но позже он претерпел невыносимые муки в её руках — тех руках, что во тьме и мелькании простыней иногда мне казались когтями орла… орлицы, вцепившейся так, что сейчас оторвёт, а в другие моменты казалось, что это лишь шествие гномов (пальцы по мне пробирались, как шествие грёбаных гномов!) — топочут, считают шажками, от одного яйца до другого, от паха до основания члена. Наконец (но сначала я сдвинул штаны до колена) я взобрался наверх и вошёл в неё.

— Только в меня не кончай, — сказала Мария.

— Попробую, — сказал я.

— То есть как это ты попробуешь, негодяй! Не вздумай в меня кончать!

Я смотрел по обеим сторонам постели в то время, как ноги Марии сплетались и расплетались у меня на спине (я хотел, чтобы так продолжалось до смерти). Там, дальше, я видел очертания кровати Анхелики, даже изгиб её бёдер, как остров, увиденный с другого острова. Вдруг я почувствовал губы Марии на левом соске, будто кусает за самое сердце, — подпрыгнул, вошёл в неё полностью, я хотел пригвоздить её к этой постели, но тут все пружины последней взвизгнули в голос, и я испугался и остановился, целуя ей волосы, лоб, тихо-тихо, и напряжённо думая в это же время, как со всем шумом мы не разбудили Анхелику. Я не заметил, как кончил. Конечно, я выскочил в нужный момент — с рефлексами у меня всё в порядке.

— Ты, случайно, не кончил в меня? — спросила Мария.

Я поклялся ей на ухо: нет. Несколько мгновений мы пытались отдышаться. Я спросил, кончила ли она, и ответ меня озадачил:

— Два раза, Гарсиа Мадеро, ты что, не понял, что ли? — сказала она со всей возможной серьёзностью.

Я честно признался, что нет, не следил.

— У тебя всё стоит, — сказала Мария.

— Да, похоже. А можно я ещё раз?

— Давай, — сказала она.

Не знаю, сколько прошло времени. Я опять кончил снаружи. В этот раз я не смог сдержать стона.

— Теперь давай рукой, — сказала Мария.

— У тебя в этот раз не получилось?

— В этот раз нет, но всё равно хорошо, — она взяла меня за руку, ухватилась за указательный палец и обвела им свой клитор. — Поцелуй мне соски, можешь даже кусать, но сначала несильно, — сказала она. — А потом посильней. Положи мне руку под шею. Погладь меня по лицу. Положи мне пальцы в рот.

— А ты не хочешь, чтоб я тебе… там поцеловал? — спросил я, тщательно подбирая слова.

— Нет, не сейчас, сейчас пальцем. Но поцелуй сиськи. — Какая у тебя замечательная… грудь… — я не смог выдавить из себя слово «сиськи».

Я разделся, не вылезая из-под одеяла (меня вдруг бросило в пот), и немедленно приступил к выполнению указаний Марии. Сначала от её вздохов, потом от стонов я снова возбудился. Она это заметила и стала ласкать меня кончиками пальцев, пока всё не кончилось.

— Ты как там, Мария? — прошептал я ей на ухо, боясь, что сдавил ей горло (крепче, шептала она, крепче, когда я обнимал её за шею) или что больно куснул за сосок.

— Ещё, Гарсиа Мадеро, ещё! — улыбнулась она в темноте и поцеловала меня.

Когда это всё прекратилось, она сказала, что кончила раз пять, не меньше. По правде, верится с трудом, что такое вообще возможно, но раз она говорит…