Я сжал её плечо чуть сильнее, чтобы заставить поднять глаза.
— Это ты заставила его обратить внимание на это дело. Это ты просила дважды связаться с их учителями.
— И я знаю, что ты поручила ему передать семье информацию о программах поддержки, — добавил Трейс.
Фэллон покачала головой.
— Много толку было от того, что я оставила бумаги в её почтовом ящике.
Мой большой палец невесомо двигался по её плечу — туда-сюда, будто я хотел запомнить изгиб кости под кожей. Я собирался запомнить каждую частицу Фэллон за эти месяцы. Вырезать её в себе, выжечь до последней линии, чтобы никогда не стерлось. Даже если эти части не принадлежали мне, если это были украденные осколки женщины, которая никогда не станет моей — но всегда будет моей душой.
— Мы делаем всё, что можем, верно? — спросил я, не желая, чтобы она несла эту вину. Она принадлежала мне. Я — тот, кто не проверил, есть ли у Рене другие дети. Тот, кто не заглянул глубже. А мог — легко. Мой брат шериф, а через Энсона я знал хакера, который может достать любую информацию, где угодно.
Фэллон подняла голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Волны белокурых волос скользнули по моей руке. В её тёмно-синих глазах сверкнула боль — за моих сестёр, за меня. Она подняла ладонь и положила её мне на грудь.
— Прости.
— Это не на тебе, Воробышек, — выдохнул я. Никогда раньше не называл её так при семье. Это прозвище я хранил глубоко внутри, выпускал наружу только тогда, когда эмоции брали верх, и мы с Фэллон оставались наедине.
— Фэллон… — настороженно подала голос Роудс. — А почему у тебя кольцо на этом пальце?
Фэллон не отвела взгляда, будто знала — стоит посмотреть в другую сторону, и она потеряет решимость. Я удерживал этот прекрасный синий взгляд и ответил вместо неё:
— Потому что я попросил Фэллон выйти за меня.
Я притянул её ближе, стараясь передать ей силу и одновременно попросить прощения за то, что заставляю лгать самым дорогим ей людям.
Её розовые губы дрогнули. Я всегда любил смотреть, как они двигаются — как уголки поднимаются чуть неравномерно, как верхняя губа изгибается в мягкую дугу. Она беззвучно выдохнула, поднялась на цыпочки.
Я уже знал, что будет дальше.
— Он попросил, а я сказала «да», — произнесла она.
В комнате наступила тишина — звенящая, ошеломлённая — когда моя ладонь легла ей на щёку, шершавые пальцы скользнули по мягкой коже. Я задержал взгляд на её лице, позволил себе одну секунду… две, чтобы запомнить каждую черту в этом свете.
А потом её губы коснулись моих.
Тишина продолжилась, только теперь она звучала громче любых слов. Я наконец почувствовал то, чего мне не хватало четырнадцать лет. Понимал, что всё это — игра, спектакль, но не смог удержаться, позволил языку скользнуть к ней на одно короткое мгновение.
Мне нужно было узнать — на самом ли деле Фэллон на вкус такая, какой я её помнил, или это была выдумка юности.
И тогда всё ожило. Её тепло прожгло ткань моей футболки, аромат жасмина, смешанного с кокосом, оплёл меня, а на языке вспыхнула знакомая свежесть — мята и чистый воздух.
Этот вкус.
Я бы тонул в нём снова и снова. Потому что именно в тот миг, впервые за четырнадцать лет, Фэллон дала мне возможность дышать.
А потом — мир вокруг взорвался.
16 Фэллон
Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, хотя они были закрыты. Потому что этот поцелуй… Вот чего я ждала. После всех неудачных свиданий, после поцелуев, от которых было ощущение, будто целуешь дохлую рыбу, после всех попыток хоть что-то почувствовать и тщетных надежд — вот оно, настоящее.
Мое тело само собой прижалось к Каю сильнее. Когда его язык скользнул внутрь, все во мне ожило, будто тысячи крошечных искр загорелись под кожей.
И тут чей-то голос разрезал воздух и все разрушил:
— Какого черта?