– Знаю, вы в ссоре, – кивнула я, включая плиту.
– И даже знаете причину?
Карим Тимурович сел за стол и внимательно смотрел на мои инструменты.
– Знаю, – с опаской призналась я.
Я не хотела влезать в отношения отца и сына, но, может быть, если Камиль Тимурович сможет сделать первый шаг, они смогут помириться?
Я знала, что Тимур очень переживал за маму и каждые несколько дней навещал ее в больнице, а вот об отце он говорил очень редко.
– Он что-то еще говорил обо мне?
Я взглянула в глаза Карима Тимуровича и увидела там боль и дикую тоску. Такую, что меня словно током прошибло, и больно в груди стало.
– Тимур – очень закрытый человек, – уклончиво заметила я. – Я знаю только, что он до сих пор не может смириться с уходом Камиля и очень переживает за маму. И, наверное, я не должна вам это говорить, но вы его отец и, мне кажется, очень за него переживаете.
– Я не мог тогда по-другому, – вдруг заговорил Карим Тимурович, – он не понимает этого, но я верю, что поймет. Опухоль была размером с большой грецкий орех, росла на глазах, четких границ не было, понимаете, Ярослава?.. Никто не брался. Я обзвонил всех, кого мог, все отказывались, а я… Я готов был все отдать, лишь бы мой сын выжил. Сам бы я не смог его оперировать. Он бы умер у меня на столе. Мой собственный сын. Тимур считает, что я плохой, что я – зло. А я делал, что мог. Но операция бы его не спасла.
Я вдруг поняла, что Кариму Тимуровичу все эти годы словно не с кем было поговорить, а в моем лице он нашел того, кому можно излить душу. Он не искал жалости, скорее хотел просто выговориться. Быть понятым кем-то, кто близок Тимуру.
Он хотел реабилитироваться хотя бы в моих глазах…
Я протянула руки и осторожно взяла его ладонь в свою, молчаливо поддерживая.
– Я тоже умер в тот день вместе с Камилем. Года два после его ухода как в тумане прошли. А когда пришел в себя – моя жена ушла и забрала с собой второго сына. Оказалось, что Тимур меня ненавидит. Да я и сам себя ненавижу.
– Вы ничего не могли сделать, – глотая слезы, пробормотала я.
– От этого не легче, – он опустил голову, – Знаете, Ярослава, я часто думаю, что было бы, если бы я решился сам оперировать? Может, я бы смог…
– Никто не всесилен, – ответила я. – И Тимур обязательно вас поймет со временем.
– Простите мне мою слабость, – посерьезнел он, снова пряча свои чувства.
– Это не слабость, думаю, что вам просто не с кем поговорить об этом.
Карим Тимурович грустно усмехнулся и с нескрываемым интересом рассматривал меня.
– Тимуру повезло с вами, – признался он.
– Расскажите о нем, – попросила я, поднимаясь.
Налила чай в две кружки, одну подвинула к отцу своего парня и приготовилась слушать.
– Тимур был очень мягким всегда. Закрытым, послушным, ласковым мальчишкой. Он с Анечкой – его мамой – очень обниматься любил. Я все ругался, что он от ее юбки не отлипает. А Камиль всегда драчуном рос. Они такие разные были, но всегда вместе. Не могли даже ночевать по отдельности.
– Значит, Тимур не всегда был таким?
– Нет, до восьми лет он был настоящим ангелом, потом озлобился. Банду собрал, за пацанов своих горой стоит, они ему как семья стали, это я точно знаю. Девчонку недавно привозил ко мне на лечение, переживал очень за нее, хоть вида не подавал.
«За пацанов горой, как семья… Я снова не вписываюсь в семью? Почему он меня прячет? Как и Рома – стесняется?»
А Карим Тимурович продолжал:
– Мать, правда, всегда любил. Я поэтому и пришел, ее сегодня выписывают, хотел с Тимуром за ней поехать, а он трубку, как обычно, не взял. И я решился приехать, а тут вы. И я вывалил все на вас.
– Мне очень хочется знать больше о Тимуре, – смутилась я, – он очень неохотно говорит о прошлом. Погодите, давайте я сама ему позвоню?