Роднина и другие непревзойденные. Ослепительные победы наших фигуристов: читать начало книги онлайн

На тренировке в лужниковском “Кристалле” у меня катались Ирина Моисеева с Андреем Миненковым и Лада Караваева с Вячеславом Жигалиным. Теперь я должна была предупредить ребят и подготовить Иру (самую лучшую и самую капризную), что вместе с ними на тренировку будут теперь приходить Роднина с Зайцевым. Вопрос не простой. Это вопрос разделения внимания, я сама помню, как ревновала к другим ученикам своего тренера.

Собрала всю группу, сказала, что ко мне приходили Роднина и Зайцев и они с сегодняшнего дня будут тренироваться здесь, в “Кристалле”. Не успела я сообщить эту новость, как появились Саша и Ира.

На той первой тренировке, я помню, Моисеева и Миненков совсем остановились, просто встали у борта. Я же смотрела, что делают Роднина и Зайцев. Мы только один день устроили совместную тренировку, потом Саша и Ира приходили в другое время, так как и все остальные вместе с Моисеевой стояли.

А Роднина с Зайцевым были в ударе, у них все получалось, они мне показывали без музыки одни элементы. Прыжки и поддержки. Я думала: чему их тут учить, учить-то нечему? Потом, правда, нашлось чему учить: и музыку подбирать, и катание делать шире. Красивее они стали, на мой взгляд, размашистее. И много новых элементов мы придумали, принципиально новых для парного катания. Но все это не сразу, а постепенно, времени, как выяснилось, у нас впереди много было.

Стали они приходить по утрам, не только катались, бегали кроссы, выходили на траву делать поддержки, то есть выполняли элементы не на льду, на земле. А я потихонечку нащупывала верный с ними тон, присматривалась к ним, чтобы понять, какую им ставить программу. Потом стала срочно подбирать музыку, так как до начала сезона оставалось совсем мало времени. Надо было шить костюмы, надо было находить для них что-то такое, что показывало бы изменения в жизни этой пары. Время, казалось, пролетает с катастрофической скоростью.

Я не стала менять им резко программу. Например, они всегда прыгали аксель в два с половиной оборота во второй части, а я считала, что его надо перенести в первую, потому что он у Иры всегда был на грани срыва и она нередко падала. Интересно, никто почему-то не помнит, что Роднина падала. Потом я все же настояла на своем, и он всегда у нас шел вторым элементом. Кстати, после переноса Ира его ни разу не сорвала.

В сезоне 1975 года зрители увидели их почти прежними. С традиционной музыкой, народной, русской. Но был в запасе уже у нас и новый показательный номер, и некоторые новые элементы. Мы поехали на чемпионат мира и Европы. Они победили, но не это для меня было важно. Они не стали хуже. Может быть, они и не стали лучше, но хуже они точно не были, а это позволяло на сохранившемся фундаменте строить что-то новое, предлагать свои проекты. В том же 1975 году впервые выиграли чемпионат мира Моисеева с Миненковым. Две золотые медали. Счастливее меня в те дни, наверное, никого бы не нашли.

Следующий сезон предстоял олимпийский. Мы взяли для произвольной программы вставной цыганский танец Желобинского из балета Минкуса «Дон Кихот». Ира великолепно смотрелась в этом мощном танце. Она никогда по-цыгански не трясла плечами, в том не было никакой нужды. У нее горели глаза! И неслась она не по льду, над площадкой. В тот год Саша впервые стал олимпийским чемпионом…»

А вот что вспоминает о той Олимпиаде сам Александр Зайцев: «Ира меня, конечно, настраивала на олимпийский лад. Она об Олимпиаде в Саппоро могла рассказывать часами. И все приговаривала: “Олимпиада — это тебе не первенство мира или Европы. Сам поймешь, когда в Инсбрук приедешь…” Опыт в Саппоро Ира приобретала нелегко. Совсем чистого катания там не было. И не случайно. Она потом, как бы это поточнее сказать, по полочкам все раскладывала. Что делала, что говорила, о чем думала? Где силы напрасно уходили, где теряла на том, что отвлекалась, расстраивалась понапрасну? Конечно, чужой опыт — это хорошо, но свой во сто крат нужнее. Я это сейчас с полной ответственностью говорю, после всех главных для нас олимпийских событий…

Когда мы прошли экватор нашей программы, то вдруг почувствовали, что дыхания не хватает. Инсбрук — вообще поселок не высокогорный. Полкилометра над уровнем моря — потолок в обычных условиях совершенно незаметный. Но к этим пяти сотням метров над уровнем моря здесь надо добавить еще и олимпийский накал соревнований, который забирает так много кислорода. “Еще немножко, еще чуть-чуть”. Слов нам не надо было. Достаточно взгляда. Я видел, что жене трудно. Наверное, и она замечала на моем лице усталость. Но мы верили друг в друга и знали, что каждый будет бороться до конца. Когда остановились, когда умолкла музыка, мы уже знали, что победили, но еще несколько секунд оставались на льду (почти все судьи безоговорочно дали им первые места, 10 оценок 5,9 и 8–5,8, хотя некоторые зрители освистали эти оценки. — Ф.Р.)… Потом мы не смотрели, как выступали другие. Лишь отдаленный грохот зала время от времени доносился в закулисные лабиринты Дворца. И это был аккомпанемент к тем немногим словам, которые мы сказали друг другу, став олимпийскими чемпионами…»

После Олимпиады-76 сотрудничество фигуристов с Тарасовой продолжилось. Тренер вспоминает:

«Тяжело мы работали, нередко ругались. Ира не терпела, когда ее сравнивали с кем-то, делили с кем-то. Она мне не позволяла от себя отрываться. Не позволяла смотреть в сторону. Она занимала все время. Шла на всяческие ухищрения, только бы не отпускать моего внимания от себя. То разговаривать вдруг перестанет на тренировках, то озлится непонятно с чего… Наши отношения идеальными трудно назвать. Мы часто ссорились в процессе работы, в спорах доходили до крика. По Ириным словам, Саша у Жука рта не раскрывал, а у меня раскрепостился и говорил, говорил — наговориться не мог. Спорил, что заход не такой, рука не такая, что вообще этот элемент, он точно знает, никогда не получится. Они кричали друг на друга, я кричала на них, потом мирились. Мало сказать, что я любила их, я их чувствовала… Ира всегда нуждалась в человеческом тепле. Я видела, что ей не хватает добрых слов, и старалась как могла.

Иру легко уговорить на новый элемент. Но если он с первого раза не получался, она дальше его испытывать не желала. Но все дело в том, что, как правило, у нее все получалось.

Сашу раскачать на новый элемент неимоверно сложно. Но зато когда он его выучивал, то делал классно…»

Кстати, после перехода Родниной и Зайцева к Тарасовой у последней испортились отношения со Станиславом Жуком — прежним наставником пары. Впрочем, они и раньше не были слишком теплыми, но теперь… Вот как об этом вспоминает сама Т. Тарасова:

«После того как Ира и Саша начали заниматься у меня, Жук много лет со мной не здоровался, считая, что я их позвала к себе. Жук был неправ. Но понять я его могла.

Когда у меня оказались Роднина и Зайцев, прошедшие рядом со мной шесть и счастливых, и тяжелых лет, дважды, тренируясь у меня, победившие на Олимпийских играх, я никогда не забывала, что их воспитал Жук. Я могла подобрать им музыку, на мой взгляд, лучше, чем он, поставить программу, на мой взгляд, интереснее, чем он, — все равно они были его детьми. Он “родил” их, он их воспитал. Точно так же, как и Моисеева и Миненков, какого бы тренера ни меняли, оставались моими учениками, моими детьми…»

Первоначально Тарасова полагала, что ее партнерство с парой Роднина — Зайцев продлится недолго — до Олимпиады в Инсбруке, которая должна была состояться в феврале 1976 года. А получилось, что они задержались у нее на целых шесть лет. За это время пара Роднина — Зайцев достигла новых высот на ледовых аренах. Один раз они становились чемпионами СССР (1975), четыре раза — чемпионами мира (1975–1978), пять раз — чемпионами Европы (1975–1978, 1980), дважды завоевывали олимпийское золото (1976, 1980).

И снова послушаем воспоминания Т. Тарасовой: «Мы стали близкими людьми. По имени и отчеству называть им меня было трудно, разница в возрасте невелика — три-четыре года (Тарасова родилась 13 февраля 1947 года, то есть она была старше Родниной всего на два года, а Зайцева — на пять лет. — Ф.Р.), и Саша стал меня называть тетя Таня, так за мной это и закрепилось. Работали коллегиально. Не то чтобы я все придумала или они. Все решалось на совместных обсуждениях. Долго они не могли рискнуть, как я им ни предлагала, как я их ни упрашивала, взять для короткой программы музыку Свиридова из фильма “Время, вперед!”. “Тетя Таня, тяжелая музыка, мы не справимся с ней”. Я убеждала Иру и Сашу, что музыка именно для них, доказала им свою правоту, и эта короткая программа — одна из лучших, одна из самых дорогих для меня. А мелодия Дунаевского из фильма “Кубанские казаки”? А короткая программа на музыку Римского-Корсакова “Полет шмеля”? Они любили короткие программы. Никто так не умел и не умеет исполнять двухминутный набор обязательных элементов, как Ира и Саша. У них каждый элемент был отточен до совершенства. Каждый элемент — бриллиант. Если вращение, то идеально параллельное, если прыжок, то идеально синхронный…

И только с акселем в 2,5 оборота у нас произошла заминка. Ира действительно его никогда при мне не срывала, но в ответственный момент он мог разладиться. Я целый год долбила с ней этот прыжок. В 1978 году мы приехали на чемпионат мира в Оттаву, я велела ей прыгнуть аксель сразу, когда еще шла акклиматизация. Ира взлетела… и потеряла прыжок. И на протяжении десяти дней она пыталась прыгнуть аксель, но не могла. Я говорила: “Ирочка, ты не волнуйся, ты все равно его сделаешь”. За два дня до старта он наконец получился. Тут вмешался Зайцев и стал требовать, чтобы Ира если прыгает, то прыгать должна параллельно. Пришлось успокаивать и его, объясняя, чтобы на параллельность он не рассчитывал. На разминке Ира такую колбасу из прыжка устроила, что я даже собиралась его снять, но, подумав, решила: “Нет, она сделает”. И Роднина прыгнула свой злополучный аксель абсолютно чисто. В этом она вся. Десять дней не прыгать на тренировке, а лихо сделать первым же элементом в соревновании. И как она засмеялась, и как понеслась! И шаги на радости перепутала. Программу откатала как безумная. Не устала совсем, хохотала, до того была сильна. Дальше в программе для нее уже ничего не существовало, никакие там тройные подкрутки смутить ее не могли…»

А вот еще отрывок из воспоминаний Т. Тарасовой:

«В Прокопьевске заболел Зайцев, его повезли в больницу, выяснилось, что у Саши аппендицит и надо срочно делать операцию. Лететь обратно в Москву врачи категорически запретили. Ирина вся в слезах. Во дворце сделали объявление, по каким причинам выступление Родниной и Зайцева откладывается. На следующее утро в больницу пришла старушка и принесла для Саши бульон. У этой женщины всего было пять кур, и одну из них она зарезала, чтобы приготовить еду для заболевшего фигуриста. Я такого вкусного бульона (естественно, пришлось отведать, мой же спортсмен) не ела никогда. Но старушка еще принесла и яйца. Двухжелтковые. Их можно было удержать лишь на двух ладонях. Чего только в тот же день не передавали для Зайцева! И варенье, и пироги, и какие-то соленья, паровые котлеты. Сборная уехала в Томск, а мы с Родниной остались у постели Зайцева и прекрасно питались все эти дни: Саше врачи много есть не разрешали, а нам никто ничего не запрещал…»

Чемпионат мира-78 в Оттаве Роднина и Зайцев выиграли. На тот момент для Родниной это уже было 10-е (!) мировое чемпионство: четыре раза она это делала с Алексеем Улановым (1969–1972) и шесть раз — с Александром Зайцевым (1973–1978). Был выигран ими и чемпионат Европы-78, и снова у Родниной это было 10-е чемпионство, но уже европейское.

Весной 1978 года они отправились в турне по Америке, и весь зал вставал в едином порыве, когда они «отплясывали» свой танец. Их любили за мощь и скорость, за жест Родниной, когда она, вытянув руку и наклоняясь вперед, летит надо льдом.

А летом, вскоре после турне, когда после отпуска Роднина и Зайцев приехали на очередные предсезонные сборы в Томск, Роднина вдруг сообщила Тарасовой: дескать, плохо себя чувствую. Тарасова тут же отменила для них тренировки и отправила обоих в Москву. А спустя несколько дней ей позвонил Зайцев и сообщил радостную весть: Ирина беременна. Эта новость одновременно обрадовала и огорчила Роднину. С одной стороны, редкая женщина не мечтает стать матерью (впрочем, об одной такой фигуристке мы здесь уже рассказывали — Людмиле Белоусовой), но с другой — появление на свет младенца фактически выбивало фигуристку из строя минимум на несколько месяцев. А ведь впереди Олимпиада-80 в Лейк-Плэсиде. И снова послушаем Т. Тарасову:

«Мы вернулись из Томска. Ира ходила грустная-грустная, вся в себе. Совсем не Роднина. Я сказала ей: “Даже в голову не бери, все равно будешь кататься”. До Олимпиады было еще полтора года, и я ни на секунду не сомневалась, что они должны выступать в Лейк-Плэсиде.

Я снова уехала, Ира пролежала в больнице, а когда я вернулась, то личико у нее так вытянулось, что я сразу подумала: надо ей сделать что-то очень приятное. Я ей говорю: “Ирка, приходи ко мне, я тебе что-то покажу”. Я как раз слушала музыку и нашла романс Свиридова. Ну, такая музыка, такой романс, такой чистоты, точно для нее. Она приехала, и я ей объявляю: “Я тебе сейчас покажу музыку, под которую вы будете кататься на Олимпиаде”. Она это скептически выслушала. Я поставила пластинку и включила проигрыватель. И смотрю, как у нее начало лицо меняться, глаза загорелись. “Правда?” — спрашивает она. “Конечно, — кричу я, — ты такая сильная. Родишь, через месяц выйдешь на каток. Мама тебе с ребенком поможет. Все будет отлично”.

Саша все время ходил на тренировки, сам катался и с молодежью работал. Ира вот-вот родит, а на лед приходила. Я ее умоляла, чтобы она убралась с катка, чтобы я ее не видела на льду. Она же пыталась еще и подпрыгивать и продолжала упорно ходить на каток и помогала мне работать с парами.

Двадцать третьего февраля 1979 года, в день Советской армии, родился Саша-маленький (роды проходили тяжело, и Родниной пришлось делать кесарево сечение. — Ф.Р.). Саша-большой пришел к нам, и мы втроем, с нами был мой муж, поехали к Ире в больницу. Под окнами клиники мы пели, кричали, танцевали, бурно выражая свою радость. Это было двадцать третьего, а двадцать шестого я стою у роддома, гляжу в ее окно. Ирина жестами просит смотреть внимательнее, и я вижу, как она поднимает ногу. Я, честно сказать, испугалась и стала кричать: “Опусти ногу!” Через неделю она с сыном была уже дома…»

Очередной чемпионат мира, естественно, прошел без Родниной и Зайцева. Но молодая мама времени зря не теряла. Сидя дома с ребенком, она… приседала с ним на руках сто раз. И ему хорошо, и у нее ноги крепнут. А если сын начинал плакать, то она поднимала его на руках под потолок и держала, сколько сил хватало. В итоге на первую тренировку она пришла спустя два месяца после родов — в конце апреля 1979 года. Правда, выглядела неважно — вся какая-то неуклюжая. Она пыталась прыгнуть, а не получается — к ногам как будто гири подвешены. Но все равно она по сантиметру, по сантиметру отрывалась ото льда. А в это время коляска со спящим сыном стояла неподалеку — во дворе Стадиона юных пионеров, где проходили тогда тренировки. А потом состоялось первое выступление Родниной после рождения сына. Вот как об этом вспоминает Т. Тарасова: