6) величине («Были ли цифры большими, маленькими?»);
7) типе букв («Каких букв было больше — гласных, согласных?»);
8) произносимости («Легко [трудно] произносятся буквенные сочетания?»).
К числу контекстуальных признаков цифровых обозначений могут быть отнесены:
1) способ предъявления («Если цифры были названы, думать о голосе говорящего, если цифры были написаны — думать о почерке»);
2) сенсорный паттерн или совокупность воспринятых признаков («Если цифры были написаны, думать, были ли в их очертаниях прямые или кривые, изогнутые линии; если цифры были названы, думать о том, состояли ли названия цифр из одного, двух слогов?»);
3) топография («На какой части листа были размещены цифры; где находился говорящий в момент названия цифр?»).
Субъективные признаки буквенно-цифровых образов могут содержаться:
1) в привычности («Было ли буквенно-цифровое обозначение или часть его похоже на что-либо уже вам известное, например ваш номер телефона, адрес и т. п.?»);
2) в трудности припоминания («Легко или трудно запоминающейся была буквенно-цифровая последовательность?»).
Очень важной задачей расследования является установление времени исследуемого события. Как показывает практика, «временную привязку» события осуществить далеко не всегда просто.
Если допрашиваемый не мобилизует волевых усилий для припоминания точной датировки события, в его показаниях может возникнуть ошибка. Типичной ошибкой является «приближение» события. В этом случае событие представляется как «более недавнее», т. е. совершившимся позже того времени, в какое оно произошло на самом деле.
Эффективным приемом, позволяющим повысить точность припоминания времени, является выявление объективных «ориентиров», по отношению к которым и определяется подлинное, а не мнимое время события. Правильно сориентироваться во времени помогает такой, например, вопрос: «Это случилось до или после вашего дня рождения?»
Другим эффективным приемом, позволяющим локализовать событие во времени, является идентификация контекста, в который это событие было включено. Если, к примеру, речь идет о событиях далекого прошлого, то можно предложить интервьюируемому вспомнить, в каком доме или городе он жил в то время. Если речь идет о событии совсем недавнем, то можно предложить вспомнить, какой фильм, сюжет показывали по телевизору в момент протекания события.
Для облегчения припоминания названия какого-либо объекта целесообразно сначала определить категорию, к которой он относится. (Что это было: сигареты или папиросы?), а затем по первоначальной букве определить название. Эту детализацию можно сравнить с процессом вбивания слов в интернет-поисковик, когда с каждой новой буковой сокращается выбор предложенных поисковиком слов.
Каким приемом воспользоваться, чтобы облегчить интервьюируемому припоминание анализируемой информации, следователь решает в зависимости от ситуации, а также от психологической, возрастной и иных характеристик допрашиваемого[139].
Насколько эффективно когнитивное интервью? Подавляющее большинство данных свидетельствует о его очевидных преимуществах перед традиционными полицейскими допросами. Гейзельман и др. сравнили эффективность трех подходов, когда свидетелей интервьюировали спустя 48 часов после того, как им был показан полицейский тренировочный фильм о преступлении, связанном с насилием. Одним подходом было стандартное интервью, проводимое в полиции Лос-Анджелеса, вторым — когнитивное интервью. Третий подход заключался в том, что прежде чем свидетели вспоминали о преступлении с использованием стандартной процедуры, их подвергали гипнозу. Гипноз — чрезвычайно противоречивая процедура, прежде всего потому, что он увеличивает внушаемость людей и соответственно объем сообщаемой недостоверной информации. Гейзельман и соавторы нашли, что когнитивное интервью оказалось самым эффективным подходом. С его помощью было получено несколько больше правильных утверждений, чем с помощью гипноза, и гораздо больше, чем с помощью стандартной процедуры.
Наиболее серьезная попытка оценить эффективность когнитивного интервью была предпринята авторами, выполнившими мета-анализ результатов более 50 исследований[140]. С помощью когнитивного интервью стабильно получали больше правильной информации, чем с помощью стандартных полицейских допросов. Действительно, в условиях когнитивного интервью средний свидетель сообщает больше правильной информации, чем 81 % свидетелей, с которыми проводится стандартное интервью. Однако за количество приходится расплачиваться качеством: в условиях когнитивного интервью средний свидетель допускает больше ошибок, чем 61 % свидетелей, допрошенных по стандартной методике. Следователи и юристы должны помнить об этом, когда оценивают свидетельства, полученные в результате когнитивного интервью.
Завершая анализ сущности допроса по методу когнитивного интервью, нельзя не обратить внимание на одно исключительно важное обстоятельство. Оно связано с тем, что данный метод не следует рассматривать в качестве единственного пути собирания личностной ориентирующей и доказательственной информации, как своего рода универсальную панацею от всех возможных трудностей и бед при получении показаний допрашиваемого. Необходимо отметить следующее.
Во-первых, его эффективность падает, если оно используется спустя продолжительный период времени после события. Поэтому рекомендуется интервьюировать свидетеля как можно быстрее после совершения преступления.
Во-вторых, когнитивное интервью может оказаться более эффективным с точки зрения восстановления не центральных, а второстепенных деталей.
В-третьих, все правила и другие особенности когнитивного интервью обычно используются в совокупности, поэтому трудно сказать, какие именно аспекты когнитивного интервью определяют его эффективность[141].
Во время допроса следователь не может вести себя равнодушно и пассивно, он не должен формально относиться к тому, как ведет себя допрашиваемый и что он говорит, фиксируя без должной юридической оценки его показания. Задача следователя состоит не только в том, чтобы выступить с инициативой о необходимости передать ему информацию ее носителем, но и в том, чтобы держать под постоянным контролем ход и результаты допроса, анализировать информацию, выявлять упущения, неточности, пробелы, противоречия в показаниях, сопоставлять их с данными из других источников.
В данном случае, если допрос проходит в бесконфликтной ситуации, мы не говорим о преднамеренной лжи, однако бывают случаи, когда человек искренне верит в то, что рассказывает правду, а на самом деле передает искаженную информацию. А. Ф. Кони подчеркивал: «Самое добросовестное показание, данное с горячим желанием показать правду и при этом всю правду, основывается на усилии памяти, рисующей и передающей то, на что обращено в свое время внимание. Но внимание есть орудие для восприятия весьма несовершенное, а память с течением времени искажает запечатленные вниманием образы и дает им иногда совершенно выцвести. Внимание обращается не на все то, что следовало бы в будущем помнить»[142].
Среди таких добросовестных очевидцев особую группу составляют люди, дающие искаженные показания в силу своего болезненного физического или психического состояния.
Ученые отмечают, что человек, страдающий психическими заболеваниями, может слышать голоса, звучащие прямо у него в голове; могут наблюдаться галлюцинации, которые больной воспринимает реально. В этом случае ему необходима психиатрическая помощь и, разумеется, полностью опираться на такие показания нельзя.
Примером тому может послужить так называемый «Сын Сэма», серийный убийца Ричард Дэвид Фолко, более известный как Дэвид Берковиц, убивший шестерых и ранивший семерых человек.
Когда Берковица задержали, он не стал запираться и признался в совершенных преступлениях, но утверждал, что убивать ему приказывал, используя своего пса, его сосед Сэм Карр: «Сэм обычно отдавал приказы через свою собаку. На самом деле это не собака. Это существо только выглядит собакой. Оно внушало мне мысль, куда идти. Когда я получал такой сигнал, я не имел понятия, кого в этот вечер убью. Но я интуитивно узнавал свои жертвы». Берковиц посылал Сэму Карру письма с угрозами и застрелил собачку его дочери.
Берковицу был поставлен диагноз «параноидальная шизофрения» и приговор — 315 лет лишения свободы в исправительной колонии в Аттике.
Однако хочется отметить, что болезненные проявления коснулись показания Берковица только в части мотива совершенных убийств (приказывала от имени Сэма собака), что же касается обстоятельств самих убийств, последовательность действий самого Берковица, его жертв, обстановки преступлений, то показания были вполне качественными и соответствовали действительности.
[139] См.: Образцов В. А., Богомолова С. Н. Допрос потерпевшего и свидетеля на предварительном следствии. М.: Омега-Л, 2003. С. 80.
[140] Kohnken G., Milne R., Memon A., Bull R. The cognitive interview: A meta-analysis // Psychology of Crime Law. 1999. Vol. 5. P. 3–27.
[141] См.: Баддли А., Айзенк М., Андерсон М. Память. С. 454.
[142] Кони А. Ф. Свидетель на суде, судебные речи. СПб., 1905. С. 43.
Конец ознакомительного фрагмента.