Лицей 2023. Седьмой выпуск: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Повесть «Хозяйка для Кербера» петербурженки Ольги Шильцовой, занявшая вторую позицию, относится к жанру наиболее мною любимому: мистическому реализму. Похождения древнегреческих богов, попавших в «наше время» и столкнувшихся с обыкновенными российскими гражданами, – забавная история, которая имеет моральный подтекст. Конечно, здесь не обошлось без некоторой наивности, присущей только-только вступающему на литературный путь прозаику, но талант Шильцовой очевиден, остается только развивать его. Будучи по профессии ветеринарным врачом, Ольга не могла не коснуться темы помощи животным. Неслучайно одна из ее героинь работает в ветеринарной клинике: именно там и начинается знакомство читателя с богами Олимпа.

Не менее интересна (и назидательна) повесть Дарьи Месроповой с несколько шокирующим названием «Мама, я съела слона». На самом деле ничего страшного: речь идет о мире шахмат и о тех, кто пытается найти в нем смысл существования, – спортсменах, вынужденных бесконечно состязаться друг с другом. Москвичка Дарья Месропова, для которой, как она признается, литература – основная профессия, также является представителем «реалистичного жанра». Таким образом, в номинации «Проза» в этом году во всех случаях победила традиция, что лично меня не может не радовать.

О поэтах, занявших призовые места, написал Дмитрий Воденников, член жюри, не раз судивший премию.

Лучшее, что может сделать поэт, это быть внимательным к себе и к жизни. Даже так: быть внимательным к себе. Тогда придет и внимательность вовне. Попытайся, шепчет тебе текст, вытащить меня из пока еще глухоты и темноты полностью. Не пытайся меня дописать – в угоду социуму, остросоциальной повестке или в угоду своим друзьям. Скажи о себе и обо мне сам.

И вот так и работает Варвара Заборцева (третье место). Кто довезет нас до храма? Особенно если храм через речку. Тут потребуется анти-Харон. Пусть это будет местный дядь Женя. И вот в лодку уже набились: и какая-то дама, и еще два человека, и сам автор с ворохом рифм.

Анти-Харон, дядь Женя, довезет, ему не жалко. А поэт, внимательно прислушивающийся к себе и ко времени, это сможет описать, все путешествие.

Всем говорить «здравствуйте», никого не забыть.

Второе место досталось Сергею Скуратовскому. Скуратовский – поэт лабиринта. Его смысл сложен иногда и темен, но это не пугливая темнота, не придуманная сложность – просто Скуратовский так слышит. А поэт – это и есть звук. Иногда этот звук нас пугает, иногда он еле нам слышен, иногда раздражает своей сложностью (то ли свист, то ли пульс, увеличенный динамиком). Лабиринт Скуратовского начинается «где-то здесь», где много крапивы и медуницы. Вход в этот лабиринт не найти в столичном грохоте, надо немного отъехать от шумных городов. Кстати, иногда и не понять, кто входит в тот заросший поэтической медуницей и силлабо-тонической крапивой начальный лабиринт: путник или сам Минотавр?

Ну и победитель этого конкурса. Степан Самарин. Он тоже внимателен к жизни (не к своим претензиям к жизни, а к самой жизни – ее ткани, ее мельканию, ее течению – это уже зависит от того, какая у тебя сейчас жизнь: солдатская, или река, или бабочка). Он достает ее, как черпает воду, ладонью. Долго рассматривает ее крылышки. Трогает ее сукно, ткань.

В последних строчках непонятно: обо всем его (просторе?) или это ошибка, и надо «обо всем ее незамечаемой воли». Но возможно, что так и надо: слова путаются, темнят, при всем этом оставаясь прозрачными. Прозрачные темные воды текста…

Было ли жюри субъективно при отборе победителей? Разумеется! Все мы вольно или невольно отдаем пальму первенства своим предпочтениям. Пыталось ли оно при этом подойти к предлагаемым творениям как можно более взвешенно и справедливо? Конечно! И в итоге, как мне кажется, все состоялось…

Что еще сказать? Спасибо «Лицею»! В добрый путь, «племя младое, незнакомое»!

Первое место. Номинация проза

Владимир Хохлов

Заневский проспект

Фрагмент романа

Глава двадцать первая

Его руки пахли детским душистым мылом. Господи, подумала Катя, какое же это клише. Что-то такое из советской литературы, что-то драгунско-носовское, для детей, где доктор моет руки в углу кабинета под вытянутым в длинный вопросительный знак краном без сеточки – таких и не осталось уже, – и руки его пахнут детским душистым мылом. Потом он подходит к мальчику лет семи, надевает очки на обязательно доброе лицо и спрашивает:

– Ну-с, на что жалуетесь, больной?

В таких книгах все взрослые общаются с детьми подчеркнуто-уважительно, без сюсюкания, и все в кабинете белое-белое: и плитка на стене, и халат врача, и выкрашенный в несколько слоев подоконник.

Подоконник и в самом деле был белый, и даже покрашен был действительно больше одного раза. Поверх стен ядовито-зеленого цвета – кажется, это были стеклообои (и почему их так любят клеить в госучреждениях?) – куда-то за дверь кабинета шли широкие пластиковые короба. Другим своим концом они подходили к монитору на столе врача.

И руки были такие, как положено: уверенные, крепкие, потемневшие от возраста, с выступающими поверх кистей сосудами.

Вот только сам врач был вовсе не так улыбчив, решительно не подходя ни к виду своих рук, ни к их запаху, ни к роговым очкам, ни к седине волос. Константин Константиныч, не особо скрывая своего раздражения пациенткой, уже несколько минут что-то писал на клочке желтовато-газетной бумаги.

Катя нервничала и, пытаясь побороть свое волнение, пытливо, как и подобает юному антропологу, обследовала кабинет.

Стул был жесткий, неудобный, обитый чем-то коричневым. От ее ерзанья Константин Константиныч совсем не мог сосредоточиться и закончить с рецептом. Мысли уходили куда-то далеко, расплывались, и он знал, что это непрофессионализм, которого он не прощал никому и никогда, и себе – в первую очередь. Но совладать с собой не получалось. Ему вдруг показалось на мгновение, что если эта двадцатилетняя пигалица не прекратит то закидывать ногу на ногу, обхватывая колено руками, то садиться прямо, будто нарочно выпрямляя спину, и подкладывать руки под себя, – он не выдержит и накричит на нее.

А Катя ничего и не имела в виду вовсе. Руки сами не слушались ее, мерзли, стремились спрятаться, ноги затекали на жестком сидении, – Господи, что же он пишет-то так долго…

…Девятого апреля Петропавловская крепость не выстрелила. От окон кабинета до крыши Нарышкина бастиона было не более полутора километров, и даже в самый ветреный день в двенадцать часов дня, минута в минуту, можно было услышать громкий раскатистый выстрел с Петропавловской крепости. Выстрел всегда заставал его в одном и том же месте: за рабочим столом, во время приема двадцатого – по новым нормативам – пациента.

Сегодня – как раз на Кате – крепость молчала.

Константин Константиныч попытался вспомнить, бывало ли такое прежде за сорок лет его работы здесь, и не вспомнил. Он, конечно, не знал, что на ушах стоит уже губернатор города, что скандал дойдет до президента-ленинградца и что уже вечером полетят головы руководства Музея истории города, что виновный в некачественных снарядах будет найден и административно наказан и что как оппозиционные, так и патриотические публицисты напишут тревожно-пророческие статьи, видя в случившемся очень дурной знак.

Он не хотел принимать ее. Но пришлось. И как будто в отместку за его попранную честь – смолкла пушка. Настольные часы показывали уже пять минут первого, и все это время, тянувшееся невыносимо медленно, он думал именно об этой связи. Нужно было отказать. Мало ли врачей в Питере.

– Курите?

– Иногда. – Катя тряхнула волосами.

Константин Константиныч неодобрительно покачал головой: