Лицей 2025. Девятый выпуск: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хитрая!

Зою эти упражнения даже веселили. Казалось, её просто берут на понт. Она молча улыбалась и думала: дамочка, я Чемпионка Вселенной по игре в «шляпу», «Контакт» и «Коднеймс». Вы меня своим псише не напугаете. Я даже знаю, что такое пипидастр и частенько его загадываю, заставляя страдать команды соперников. А вот вы, поди, и в руках такого не держали.

Однажды Роза Брониславовна снизошла и таки позвала Зою «в свет». Та простодушно спросила: «а кто будет?». Роза Брониславовна удивлённо посмотрела и ответила: «Что значит „кто“? Приличные люди, люди нашего круга».

У неё часто бывали гости. И это легко понять. Просто Роза Брониславовна была крутой. Она много смеялась, гениально блефовала в покере и побеждала всех в «Крокодила». У неё был фантастический вкус в одежде и идеальный парфюм. У неё проводились самые весёлые вечеринки, на которых Зое доводилось бывать.

Её гостиная не бывала пустой. Элита. Профессура. Архитекторы. Врачи. Поэты. У каждого второго – открытый брак. У каждого третьего – жена и любовница в одном пространстве: вот здесь прямо сейчас. Кто-то из них обязательно беременен или занят ребёнком ощутимо дошкольного возраста. У каждого четвёртого – маленькая гавкающая собачка. И все в сменке. Здесь никто не ходил в колготках и носках. Кроме разве что детей. Как-то раз Зоя услышала разговор двух девочек лет семи. Они говорили о том, кто где живёт и у кого сколько комнат в квартире. Первая, постарше, перечисляла не то что комнаты. Этажи. Вторая отвечала, что они живут в двухкомнатной, но с балконом. Потом первая девочка показывала с айфона свои фотографии из летней поездки. Зоя, не найдя себя в обществе взрослых, присела поболтать с подрастающим поколением, спросила, кто их родители. Они синхронно ткнули пальцами. Стало ясно, что девочка помладше – дочка чьих-то студентов. А та, что постарше, кивнула на мужика лет семидесяти. «Какой у тебя старый папа», – искренне удивилась девочка помладше, а та, что постарше, не придумала ничего лучше, чем показать подружке язык.

Здесь проводились вечеринки по пятницам и субботам, журфиксы[7] по четвергам (умеренные алкогольные возлияния), бранчи по воскресеньям. В доме всегда были люди. Они курили, смеялись, не изменяли старомодной привычке травить байки и анекдоты, пили водку. Нет, не водку. Водочку. И не пили, а начисляли. Зоя вот водки не пьёт, ей горько и невкусно. Не любит, когда алкоголь резко бьёт по голове. То ли дело когда он коварно шепчет и уговаривает, как вино. Зоя попыталась это объяснить, но её не поняли. Роза Брониславовна крикнула: «Молодёжь, поищите в баре что-то полегче для ребёнка». И перед Зоей поставили три бутылки игристого на выбор.

В этом доме знали культуру застолья. Здесь умели остроумно и громко отбить словесную подачу, произнести тост. Это не шло ни в какое сравнение с посиделками окружения Зоиной семьи. Неловкими косноязычными родственниками, помешанными на подарках, приготовлении еды, внешнем виде и отчаянном выгрызании – чуть лучше, чем сейчас, – бытовых условий. В этом кругу Зоины родители считались «умниками»: потому как единственные обладали высшим образованием. Как-то раз на застолье по случаю Зоиного двадцатилетия отец говорил поздравление. Зоин отец в самом деле умён, просто по-народному, по-житейски. Его любимый герой русской литературы – Платон Каратаев. Читает он много, особенно Чехова и часто говорит: «Ну, это мужская проза, ты женщина, тебе не понять». «Это сексизм, папа», обычно говорит Зоя. «Я не знаю, что это такое, доча», отвечает он краснея.

Чехов не научил отца красноречию, но надо отдать должное, во время поздравлений он в отличие от многих других никогда не прибегал к мещанским универсалиям про «счастье, здоровье и благополучие». В тот день рождения, пока отец наскребал слова, о том как важно найти своё место в жизни, двоюродная сестра бабушки, тётя Люда, громко обратилась к матери: «Не поняла, а как Пичкалёвы выменяли двушку на трёшку? Там с маткапиталом, что ли… Это ж дикие деньжищи»? Вопрос об имущественной многоходовке лёг между салатами и заливным; тост сбился; отец стушевался и решил не продолжать. Зоя расстроилась – за папу и за себя, так и не узнав главного – как найти то самое место.

За этими застольями женщины обсуждали подтяжки лица звёзд и выносили мнения, у кого получилось красиво, а у кого – дурно. Мужчины, по канону, – машину, рыбалку, гараж. Телевизор бубнил что-то своё. Однажды включили передачу типа «Аншлага», в котором юмористы мяукали на разные лады. «А давайте тоже мяукать, мы что, хуже этих?» – предложил Владимир (он был то ли чей-то отчим, то ли, наоборот, первый муж). И все стали мяукать, по кругу.

Зоя смотрела на мяукающих родственников, и ей казалось, что она в дурдоме. Или, пожалуйста, ну хотя бы во сне. Но Владимир вполне по-настоящему ткнул её пальцем в бок и сказал: «Теперь твоя очередь. Давай оригинально, как ты умеешь. Чему-то ведь тебя в Москве твоей научили». Зоя не знала, как мяукать оригинально, и поэтому просто сказала «мяу-мяу». «Скучно», – резюмировал Владимир.

В квартире Розы Брониславовны Зою не просили мяукать. Словно они и так понимали, что она не представляет никакого интереса. При этом общий язык не получилось найти не только со старшими, но и с молодёжью. А её здесь было немало: Яновы друзья детства, чьи-то студенты, ученики, аспиранты, ассистенты.

Это была совершенно непривычная молодёжь. Они были взрослыми, но не той взрослостью, какая обрушилась на её друзей: с ранними ипотеками, фрилансами и необходимостью оплачивать родительские зубные протезы. Они одевались как в сериале «Безумцы»: парни в жилетках, девушки в бархате и клипсах. Они не работали в офисах. Они использовали слова «лепота», «благодать» и «ну давай по рюмашке». Они писали диссертации и играли на театре. Кажется, Гурченко когда-то сказала в одном интервью: «моё происхождение вылезало из всех швов моих платьев». Таковым было Зоино состояние тех месяцев.

Зоя в то время часто спрашивала себя: а я сама-то кто? С кем? Чьих? Для этих товарищей нет базы: так, почитала всякого по верхам и нахваталась в интернете у умных людей красивых слов. Но и с членами семьи и одноклассницами обоюдно интересный разговор уже как будто не представим. Получается креативный, прости господи, класс. Тьфу. Как жаль, что ушли десятые годы: там можно было спрятаться за уютным понятием «хипстер». Да даже без хипстера. Просто – жаль, что ушли.

Единственная отдушина – Янчик. Всё талантливо делал, даже разливал. Она увидела однажды, как Ян распределял остатки, стараясь делать это поровну, резко опрокидывая бутылку дном вниз, чтобы не перелить. Но себе всё равно налил побольше. «Вот жадина», – послышался голос из их «водочного» уголка.

И просилась после «говядина», а потом – «солёный огурец», про который Зоя подумала «хочется», а ещё подумала, что огурец – это дома, а сейчас ситуация требовала «турецкий барабан» (хотя вот Сеня говорит, что «немецкий») или элегантный вариант про пустую шоколадину.

«Эх, написать бы серик про социальное расслоение, – подумала Зоя. – Типа „Белый лотос“ по-русски».

Не из зависти. Это всё для зависти было недостижимо. Представить сложно, как это – с детства жить в квартире с потолком четыре с половиной метра. Просыпаться сразу в центре Москвы, а не делать ежедневное упражнение «автобус-электричка-метро»? Не мыслить о работе в найме? Знать, что всегда есть и будет крыша над головой? Не задаваться вопросом «а чем бы я занимался, если бы не нужно было зарабатывать?» – потому что зарабатывать просто не нужно.

Номинация Поэзия

Сергей Калашников

А вот они

Сборник стихотворений

Второе место

Номинация Проза

Анна Баснер

Последний лист

Фрагмент повести

Работа над повестью велась в Доме творчества «Переделкино».

Полная версия вышла в сборнике «Круг, петля, спираль» (издательство «Альпина. Проза»)

Мамины гербарии хранились на антресолях среди прочего ветхого барахла. То было место, куда хозяева, люди рачительные и не лишённые сантиментов, за ненадобностью складывали старые вещи. Какое-то невыносимо колючее шерстяное тряпьё, мутные слайды для диапроектора, спотыкавшаяся на длинных строчках швейная машинка «Подоляночка»… Неприхотливые, они годами томились в тесноватом лимбе за облезлыми дверцами без надежды снова пригодиться или обрести наконец на помойке заслуженный покой. И только капитальная уборка, затеянная не от хорошей жизни, сподвигла Тасю углубиться в эти пыльные потёмки и вытащить гербарии из вороха драных кофт и рейтуз.

Зажав под мышкой плоские короба, Тася неловко сползла со стремянки. Не в том она, знаете ли, возрасте, чтобы грациозно порхать. Каждый год из прожитых шестидесяти пяти ощущался на пояснице как маленький водолазный грузик. И если раньше они всего лишь удерживали мечтательную Тасю от совершенно шагаловского витания в поднебесье, то теперь накопленный свинец внезапно стал тянуть куда-то вниз – скажем, в кресло или на кровать.

Впрочем, не только в возрасте дело. К изящным пируэтам не располагала и комплекция. Тася была невысокой, широковатой, с миниатюрным тридцать пятым размером ноги (бойкие сотрудницы детских магазинов всякий раз понимающе кивали и тащили обувку посерьёзнее, без бантиков). Зато с Тасей – громкой, смешливой, в тёплом просторном свитере – всем было хорошо, словно под боком у доброй медведицы. Близким нравилось, как очаровательно она хихикала: накрепко зажмурившись и прикусив кончик языка; а иной раз, бывало, пробегала по щеке юркая слезинка.

Тася поставила затхлую стопку на скатерть. Сняла крышку с верхней коробки. Извлекла, почти не дыша, плотный картонный лист, зашуршала калькой… И скривилась в брезгливой жалости. Сплюснутые луковицы. Ломаные стебли. Тусклые соцветия. Мёртвые, убогие, колкие на ощупь. Там и тут не хватает тычинок и лепестков. В углу – ярлычки с названиями родов и видов. Машинописные и от руки. Почерк мелкий, точно цепочка чёрненьких муравьёв ползёт по странице. И зачем вытащила эту прель на свет божий?

Тася неудачно дёрнула локтем. Коробка накренилась и тяжко рухнула под стол. Гербарные листы вывалились на паркет. Тася кинулась подбирать. А там, среди рассыпанной сенной трухи, на грубом картоне – нарисованный ирис. Свежий, лиловый, будто живой. Тася втянула носом воздух: казалось, непременно повеет летом. Увы, чахло пахли – сухостью и пылью – лишь уродливые тени, соприродные бумаге больше, чем растительному миру.

Тася совсем забыла про акварели… Дар её покойной мамы, научного сотрудника отдела анатомии и морфологии растений Ботанического института. В Елене Георгиевне удивительным образом соединялись врождённый талант художника и приобретённое понимание устройства флоры, её сложных сочленений и структур. Редкий случай, когда эксперт-ботаник самостоятельно иллюстрирует учёные труды. За это молодого систематика охотно брали в соавторы почтенные профессора – к тридцати пяти годам мама уже поучаствовала в создании трёх справочников и двух монографий, не считая собственной кандидатской о строении базальных однодольных. Ну и в гербариях по настроению делала этюд-другой.

[7] Журфикс (фр. jour fixe – фиксированный день) – в дореволюционной России определённый день недели в каком-либо доме, предназначенный для регулярного приёма гостей.