Дождь сыплет на плечи, на руки, на лица. Рукавицы и шинель промокли насквозь. Нет, уж лучше сибирские морозы, чем такая пакостная, гнилая погода! В такую погоду улицу перебежать и то неприятно. А трястись на возу, не владея руками, ногами, с ужасными болями, и не знать, когда и где кончится этот путь и согреешься ли хоть завтра или нет, немыслимо.
У меня есть запасы самогонки и масла с медом. Обхожу раненых, подкрепляю слабых. Кончился привал, кончилась наша беготня у возов, перевязки, осмотры. Опять, покачиваясь, двинулись телеги.
Лежа на возу, Шпарага напевает:
Смеркается. Выезжаем на обширную поляну. Ветра здесь больше. Проклятый дождь не перестает лить.
— Доктора! Где доктор?
— В чем дело?
Подъезжает фурманка.
— Доктор! — хрипло говорит с воза боец с винтовкой. — Я був зараз у командира, он послав мене до вас, щоб ви мене скоренько посмотрели.
— Откуда вы?
— З девятого батальону, Петро Охрименко. Из утра шукаю вас.
— Що з вами?
— Не можу дыхать.
Осматриваю его гортань, шею. Флегмона шеи. Надо оперировать, иначе больной задохнется. Докладываю Федорову.
— Сколько потребуется времени для операции?
— Минут сорок.
— Делайте!
Между двумя высокими соснами отгораживаем куском парашюта небольшое пространство. Раскладываем под шелковой крышей операционный стол. Дождь барабанит по парашюту. Обрабатываем руки раствором лизола, самогоном, йодом, кипятим инструменты.
Больной засыпает под общим наркозом. Приступаю к операции. Но я, кажется, поторопился! Больной шевелится. дергается, кричит на весь лес:
— Не режьте меня — я русский человек!
— Что такое, что случилось? — в тревоге спрашивают раненые.
Связные скачут от штаба выяснять в чем дело. Охрименко затихает под наркозом. Делаю операцию, теперь уже без всяких помех.
Проснувшись после операции, Охрименко садится на столе и спрашивает меня:
— Усе?
— Усе.
— Ну, я поихав.
— Куда?
— К себе в отряд…
— А далеко он?
— Ни, недалеко. Километров пятнадцать.
Федоров подъезжает к нам, смеется: