Заскорузлыми, скрюченными от деревенской работы пальцами оборванные люди торопливо свертывают цигарки.
— Звидкиля вы?
— 3 Москвы.
— Кто в Москве? Нимци?
— Не були, тай не будуть!
— Як не булы? Та разве ж не бралы они Москву?
— С чего вы взяли? Никогда на свете!
Лесные люди переглядываются, но не выказывают удивления. Мы раздаем газеты, листовки, их жадно расхватывают.
Теперь наша очередь задавать вопросы:
— Как называется деревня?
— Эзерцы…
— Где немцы?
— Немцев не видели давно.
— Федоров проходил?
— Проходил три дня назад. Не здесь, а стороной. Тысяч двадцать его людей проходило.
— Тю, больше — тысяч сорок! С пушками, — поправляет другой.
— Как пройти к Федорову?
— Вот так прямо идите, будет скоро село Кухецка Воля, там спытаете…
— Как же вы встречались с федоровцами и не спросили их, кто в Москве?
— Мы спрашивали.
— Ну, и что они вам ответили?
— То же, что и вы.
— Значит, вы им не поверили?
— Поверили. Ну, все ж таки не лишнее спросить.
— На всякий случай! — улыбается Кравченко.
— Ось так! — усмехается вожак отряда.
Садимся на траву, местные партизаны угощают нас хлебом, я перевязываю раздробленные пальцы на руке пожилого бойца. Он вооружен старинным охотничьим ружьем с двумя стволами и огромными курками.
— А як же вы так? — спрашивает он все еще с оттенком недоверия. — Так и едете сами, от села до села?
— Так и едем, — отвечаю я. — Да и вы вроде так же. Як у писни:
— Да, немае й хаты, — печально говорит раненый. — Хату мою сожгли, сына убили… Сын был в комсомоле при Советах…